Узы чужой воли

но интарийские не прижились. И новым богом были названы деньги, слава и стяжательство.
— Не передергивай. У тебя плохое настроение, но не стоит винить в этом мир.
Я отвернулась к окну. Легко сказать — «не вини мир». А кого винить и что делать? Я избавилась от любви к Доналу, вырвала, выжгла, забыла. Не позволяла себе вспоминать, а после понемногу отвыкала. Все, как мама учила. Ей тоже было кого забыть.
— Когда это все закончится, ты отпустишь меня без отработки?
— Нет.
— Хорошо, — кивнула я. — Значит, напишу заявление на увольнение завтра.
— Аманда…
— Я устала и хочу уехать. Ты делаешь мне больно, Донал.
— Птица, — начал было он, но я сорвалась:
— Не называй меня птицей!
— Ты знаешь, что это значит?
— Небесные Покровители крылаты, — глухо ответила я, пытаясь удержать слезы. — Интарийцы называются своих возлюбленных птицами. Потому что только влюбленные могут летать.
— Значит, ты понимаешь, как я к тебе отношусь?
Объясняться по второму кругу я не хотела. Не верю я в такую любовь — сначала была вещью, средством достижения цели, а тут вдруг птица. Окрылился, мать его через так.
— Сломай свои крылья, Донал Ричмор, — жестко произнесла я. — Я не хочу тебя любить.
Машина затормозила куда резче, чем следовало. Интариец наградил меня темным, полным боли взглядом. Боли? А мне не было больно?
Жрец встречал нас во дворе и проводил в беседку.
— У вас очень красиво, — сказала я, когда мы закончили все расшаркивания.
— Благодарю, мисс. Донал, иди погуляй.
— Жрец Саттр, я бы хотел остаться.
— Ты тоже хочешь отречься от жениха? — вскинул седые брови Саттр. — Кыш отсюда, я сказал!
Тут я и поверила в то, что жрецов интарийцы слушаются беспрекословно: Донала будто штормовым ветром из беседки вымело.
— А ты, красавица, почему рыдаешь?
Я на всякий случай мазнула пальцами по щекам и тут же отрицательно покачала головой:
— Не рыдаю.
— Я стар и силен, девочка, и вижу твою душу. Не хочешь с женихом расставаться? Донни тебя неволит?
Саттру я выболтала все. Он гладил меня по голове, называл маленькой глупышкой и был полностью согласен с моим решением уехать.
— Он тебя любит, малышка, — степенно говорил жрец. — Мы не разбрасываемся такими словами. Вот только любовь бывает разная. Уезжай. Если судьба вам встретиться — встретитесь. А если нет, то и к лучшему.
Затем жрец достал белую ленту и оплел ею мои запястья. Прикрыл глаза и через минуту хмыкнул:
— Не связана ты ни с кем.
— Как так? Я ведь ясно помню обряд.
— Может, жрец благословение Небесных Покровителей потерял, а может, и вовсе жрецом не был — слова-то повторить любой дурак сможет.
Узнав столь интересный факт, Донал выглядел до крайности озадаченным. И я рискнула поделиться своими догадками:
— А если он умнее тебя? И я — это способ отвлечь тебя от расследования? Пустить по ложному следу?
— Двойной блеф, тройной блеф, — хмыкнул интариец, помогая мне сесть в машину. — Знаешь, чему я научился за годы службы?
— Чему?
— Менять единожды принятые решения только в самых крайних случаях, — жестко произнес интариец. — До тех пор, пока Фэлви не схвачен, — ты под защитой моего рода.
— Почему его просто не убили?
— Потому что где-то висит порция этой дряни. Часть ушла в Эйзенхар, а часть где-то здесь. Возможно, и женщины есть, которых подсадили на наркотик. Хотя мне кажется, в здравом уме никто бы не согласился на такое.
— А если… — Я облизнула губы. — А если его сообщник целитель? Некоторые будущие мамочки доходят до фанатизма и принимают всевозможные лекарства «впрок». Если посоветовать волшебное средство, достать из-под полы и шепотом сообщить, что мол, из самой Интарии…Они будут молиться на своего врача и молчать под пытками.
— Домыслы, — буркнул интариец. — Но попробуем проверить. Людей у меня достаточно, пусть побегают.
Ричмор остановил машину и мотнул головой в сторону кофейни.
— Не желаешь посидеть?
— Почему бы и нет, — я пожала плечами.
Жрец помог принять решение. Даже два. И сейчас я просто наслаждалась обществом приятного, когда-то любимого мужчины. Да, в эту минуту у меня есть силы признать — любила. Любила, остатки сгоревших чувств еще болят, но им необходимо остыть. На этих угольях ничего хорошего выстроить не получится. Я буду капризничать, поминутно вспоминать все свои обиды и вываливать на него свою злость. И Донал уйдет, а я останусь рыдать и изводить себя тоскливыми «ах, почему» и «если бы».
— Ты так смотришь, — сказал он, придержав для меня дверь кофейни.
— Думаю, — улыбнулась я.
— Мне начинать бояться?
— И к вечеру твоя паника достигнет своего