Узы чужой воли

Элизы. Куда спешно грузилась парочка заговорщиков. Я шутливо погрозила им кулаком, а моя языкатая сестра в ответ крикнула, что теперь я должна прийти на ее свадьбу в том платье, что она для меня выберет.
— На самом деле, чтобы убедить твою сестру, понадобилось очень много времени, — вздохнул Донал и поежился. — Она была уверена, что ты забыла меня. Что я «всего лишь предрассветный кошмар, и Небом клянусь, если ты ее опять обидишь, я спляшу на твоей могиле».
— Знаешь, — я прижалась к нему, — мне стоило бы тебя простить за одно то, что теперь у меня есть Элли. Мы еще долго могли блуждать в надуманных обидах и приписываемых друг другу мыслях.
— А сам по себе я не ценен? — удивился Донал.
— Конечно, ценен, — я толкнула его в бок, — просто, несмотря на пережитый кошмар, ты подарил мне гораздо больше. И сейчас я не понимаю, почему… почему все пошло так.
— Зато я понимаю, — Донал открыл передо мной дверцу машины, — что ты не дочитала данные тебе книги.
— Я прочла достаточно, — покачала я головой. — Я не могла больше сидеть дома. А трактаты, написанные на интарийском языке, не самое легкое чтиво. Мне нужно больше работать руками. Делать хоть что-то: рисовать, плести, вышивать, ковать, копать или сажать. Шить. В общем, свалившееся на голову богатство не отменяет необходимости шевелить ручками.
— Дар полностью раскрывается к двадцати годам. И следующие двадцать-двадцать пять лет его необходимо использовать на максимум. А ты перекладывала бумажки и никуда не расходовала свою силу. Твоя депрессия именно отсюда
Донал завел машину, и мы направились к парку.
— Но ведь моя сила в крови, — я нахмурилась, — вот это мне и непонятно.
— Когда ты что-то делаешь, со старанием, от души, ты делишься силой.
— Ну вот я и говорю, буду работать не покладая рук.
— Тебе нужно записаться на все имеющиеся мастер-классы и выяснить, что тебе нравится, — усмехнулся Донал. — Тогда ты будешь не работать, а наслаждаться хобби. Хотя многие посвященные в твою тайну интарийцы надеются, что тебя заинтересует ювелирное дело.
— Кузница и молоток? — поразилась я. — Не знаю, пока что меня тянет к растениям.
— Да я уже понял, — фыркнул Донал. — В нашем доме зародилась фея.
— Это какой-то эвфемизм?
— Да нет, натуральная феечка, с ладошку, — рассмеялся Донал. — Пока что ей достаточно той силы, что ты оставила в крытом саду. Сама малышка считает, что хватит на семь-восемь лет.
— Небо, я никогда не видела фей… — прошептала я.
— Тогда, может быть, — Донал бросил на меня короткий взгляд, — ты подумаешь о том, чтобы въехать в мой дом полноправной хозяйкой? Я не давлю, просто подумай об этом.
— Мне сейчас хорошо в квартире, — неуверенно произнесла я и прислушалась к себе. — Да, пока что я не хочу никуда переезжать.
— Но мы — есть?
— Мы — есть, — кивнула я. — Если бы ты знал, как было больно и страшно перестать получать твои письма. Я почти возненавидела себя. Думала, что дважды подряд потеряла шанс стать счастливой. Только волонтерство в приюте Асии меня спасло.
— А ты знаешь, — Донал аккуратно припарковал машину, — что Асия ворует?
— Что?!
— Ага, я так смеялся. — Он фыркнул. — Наши дураки, когда она попросила белье детям количеством меньше, а качеством лучше — ей отказали. И тогда она устроила целую безумную сетку черной бухгалтерии, а все вырученные деньги бухнула в благоустройство приюта. Мы эту всю линию вскрыли, посмеялись и дали на орехи координаторам. Ты там ей потом намекни, что теперь все ее запросы будут выполняться в точности. А то все же некрасиво.
— Вот ведь… — Я покачала головой и выбралась из машины. — Мне кажется, она всю жизнь шла к этой работе.
— Я тебе больше скажу, через год сюда вернутся те самые детки.
— Она будет плакать от счастья.
— Так она с ними переписывается на ужасающем эйзенхарском, — серьезно сказал Донал. — Дети будут похожи, по силе, на тебя. Созидатели, их решили назвать именно так. Малыш Витт нарисовал подсолнух, и у цветка на картинке появилась улыбка. Жрецы, наблюдающие за ними, вынесли вердикт — детям нужна любовь. Они обычные маленькие люди, хоть и щедро одаренные магией.
В парке было тихо. Я сразу предложила найти наименее людную часть — там жили самые голодные утки. Бросая птицам сухарики и ощущая за спиной теплое, крепкое тело Донала, я будто ожила. Ожила и разрыдалась. Слезы стекали по щекам, нос опух. Я пыталась объяснить, что я не со зла его прогнала. Что мне было нужно немного тишины и покоя, немного одиночества, чтобы понять, чего я хочу.
Он баюкал меня в руках и целовал в макушку. Шептал что-то ласково-утешительное и словно собирал мою душу из разрозненных осколков. А после подхватил на руки и отнес к уже расстеленному покрывалу.