В мёртвой петле

сил, когда услышавший её человек поймёт, что есть работа которую кроме него никто делать не станет. Услышав слова, что вот он, последний солдат, последняя стена, за которой только пропасть и небытие, даже у робких и слабых может случиться прозрение… катарсис если угодно.
— Все мы надеялись на кого-то другого, Веня. Прости, если скажу банальность и если сказанное прозвучит снисходительно, но никто кроме нас драться не будет. Армия… не знаю где она и что делает, в сущности мне это безразлично. Время, когда можно было сидеть и надеяться на других прошли, в глубине души ты это уже знаешь. Вместе мы сумели одолеть врага, он был силён, но мы победили…. Посмотри мне в глаза Вениамин и скажи, так это или может я обманулся и горящие машины на переправе это мираж?!
Голос мой хрипел, но последние слова я почти прошипел, от чего глаза собеседника на короткий миг наполнились иррациональным ужасом и он отвернулся. Однако опомнившись, возразил с некоторым вызовом:
— Это мелочь, комариный укус! Нас разыщут и уничтожат…. Раз нет поддержки, нет армии — всё это бессмысленно и глупо.
— Верно — Боль во всём теле стала невыносимой, но я подавил даже гримасу и остался спокоен, пусть только внешне — Если думаешь как жертва и человек посторонний. Оглянись вокруг: это наша земля, другой уже нет и не будет, бежать некуда. Если ты русский, так и так тебе не жить. Длить агонию, прятаться… это твой выбор?
— Может, удастся пробиться к тем, кто сражается….
— И ждать, что снова за тебя пойдёт воевать кто-то другой, да? А если нет больше «своих», кроме тех, что сейчас во-о—он там — Я указал пальцем на возящихся с раненым радиоведущего и незнакомого мне парня лет тридцати — Они тоже не герои… но думаю, что герои к этому времени уже закончились. Есть только мы всё.
Веня вспыхнул, подавляя уязвлённое самолюбие, руки его снова пришли в движение, не оставляя в покое ремень. Звуки погони и шум вертолётных винтов сместились в нашу сторону, погоня уже близко, я начал подниматься с земли, как можно более небрежно оправляя снаряжение. От шага прочь, Очкарик удержал меня, заступив дорогу, снова глядя мне прямо в глаза, страха и отчаянья там уже не было. Когда русскому человеку, показать реальную цель, дать смысл к служению, убедить его в том что кроме него дело никто не осилит и даже у многих отчаявшихся открывается второе дыхание. Очкарик был готов драться, поскольку иллюзий по поводу поддержки больше не осталось, а мы с артельщиками в его понимании совершили почти что подвиг. Не спорю, толика отчаянья всегда сопутствует тем, кто малым числом стоит против многих, однако песня предков уже зазвучала в его крови. Голоса тех, кто уже вот так же поколения назад поворачивался лицом к врагу, чтобы стоять и может быть даже умереть на этом же самом месте, уже говорили с ним, шептали слова ободрения, вселяя мужество в сердце. Проходят поколения, время течёт, меняя внешний облик людей живущих на земле зовущейся Россией, однако ни что не заставит утихнуть голоса её защитников. Пусть часто они сами не подозревают о том, на что способны, всё открывается каждому в свой час, это я знаю по себе. Враг, даже самый сильный и коварный, всегда ассоциируется у меня с химерического вида четвероногим зверем, способным убивать только лишь одним взглядом налитых безумной злобой и жаждой насыщения красных глаз. Подобно шакалу он кругами ходит вокруг ослабевшей жертвы, воем и оскалом пасти полной жёлтых длинных клыков, подбадривая себя и сородичей мерзким воем. Такой зверь не охотится в одиночку, но пока вожак не кинется на жертву, его сородичи поджав хвосты держатся в стороне. Если достало смелости один раз взглянуть в глаза бешенного зверя, изготовившегося к прыжку, не отвести глаз, совладать с ужасом и слабостью в конечностях — ты уже наполовину победил. Оружие любого хищника, это страх его жертв, усталость и отчаянье обречённого стать добычей. Но когда удаётся всё это обернуть против него самого, зверь убежит или промахнётся в решающем броске, а его сородичи отступят. Руки Вени уже не теребили пояс, они крепко сжимали трофейный автомат, его внутренний зверь только что пролетел мимо, зло клацнув зубами впустую:
— Нет, думаю, мы пойдём вместе. Ведь вместе, не так страшно, правда, Лесовик?
— Страшно бывает всегда, если ты не слабоумный или не обдолбыш — Я заставил рот скривиться в некоем подобии улыбки, но вряд ли получилось что-то кроме волчьего оскала — Просто есть вещи сильней страха, вижу, ты это уже понял. Время поджимает, поторопись… да и мне пора.
— Ты должен вернуться, мы будем ждать, сколько понадобится, я….
— Чем я лучше тебя, или любого из… выживших? Нет особенных, теперь каждый кто решил воевать а не мародёрить или прятаться — вроде как избранный из этих идиотских