В мёртвой петле

по уничтожению партизан исключают возможность его прорыва в сторону гор. Я шёл осторожно, однако силы с каждым сделанным шагом таяли. Люди распугали всю мелкую дичь, которую можно было ловить в самодельные силки, а крупного зверя ножом так просто не добыть, не в моём состоянии это точно. Ягоды, редкие в пору такой засухи грибы, вот и всё, что удавалось время от времени добыть. Родник попался только один раз, да и тот обмелел настолько, что едва удалось напиться и наполнить пару имевшихся в запасе презервативов. Спасали насекомые и небольшая стопка полиэтиленовых пакетиков подсолнечного масла оставшегося от коробок с лапшой быстрого приготовления. Шесть штук герметично запаянных доз лежало на дне моего «всячного» кармана. Не знаю почему, но по выработавшейся привычке я их не выбросил месяца три назад, да так и переложил в подсумок вместе с остальными полезными мелочами. Найдя муравейник, я наловил муравьёв и давя их прямо на руках счищал получающуюся массу на кусок жёсткого полиэтилена в который до этого были сложены карта и несколько обрывков газет с зарисовками маршрутов патрулей. Когда масса образовала достаточно внушительный комок, я полил его маслом из трёх пакетиков и с удовольствием съел. Способ отнюдь неварварский, поскольку муравейник я не разорял. Муравьи — известное медвежье лакомство, на вкус не ахти, однако после того, как «колобок» был съеден чувство тотальной сытости, словно мешок с мукой придавило меня к земле часа на три. Потом, правда, большую часть съеденного я выблевал, однако начало было положено — после сидения в болоте хот такая еда, это всё же лучше, чем ничего. Это был единственный раз, когда удалось найти муравьиную кучу и спокойно посидеть без движения. Силы реально убывали с каждым шагом, но выбора особого не оставалось, поэтому я продолжал идти вперёд, пока не наткнулся на эту влюблённую парочку в «секрете». К тому времени я ещё дважды чудом избежал обнаружения с воздуха и ища укрытие чуть не попался на глаза пешего патруля. Запас везения явно уже показывал дно, когда лагерь «туристов» обнаружился столь неприятно удивившим меня образом….
… Резкий нашатырный запах заставил даже не открыть, а буквально выпучить глаза, так глубоко я вдохнул этой гадости из поднесённого к лицу пластикового флакона. Одновременно чьи-то сильные пальцы рванули рукав куртки послышался неохотный треск ткани. Потом прохлада и спиртовой запах, затем резкая, но уже ожидаемая боль от жала медицинской иглы. Ещё через пару мгновений в голове стало проясняться, от макушки до пят прошла сильная жаркая волна, тело вновь обрело подвижность и я открыл глаза. За время отключки меня втащили в штабную палатку и разметили на настоящей раскладушке. Знакомо блеснули за стёклами очков серые глаза, рядом сидел Веня. Повернув голову влево, я увидел, что у небольшого раскладного столика покрытого масштабной картой придавленной старым керосиновым фонарём сидят ещё двое — Лера и знакомый мне по прошлым встречам Володя, который так хорошо разбирается в иностранной военной технике. Вид у всех троих был потрёпанный, но отдохнувшими выглядели только Веня с товарищем, Лера же напротив, словно бы состарилась лет на десять и мы смотрелись совершенными ровесниками. Однако последнее замечание спорно, судя по тому, как таращились на меня мужики, выглядел я неважно, что учитывая и так вполне заурядную и невыразительную от рождения внешность, положения с харизмой не исправляло. Теперь девушку удалось рассмотреть более внимательно: овальное с тонкими правильными чертами лицо, прямой нос высокий, чуть выпуклый лоб с ранними поперечными морщинками и внимательные, с чуть приподнятыми вверх уголками серо-зелёные глаза. Свет лампы падал неровными бликами, резко очерчивая высокие скулы, тени играли на светло—русых волосах коротко обрезанных «под мальчишку» и глубокая тень укрывала ямку у основания длинной тонкой шеи. Однако, один взгляд в эти глаза разрушал первое впечатление беззащитности и хрупкой податливости. Лера смотрела прямо на меня холодно и оценивающе. Так может смотреть только тот, кто действительно часто бывал на настоящей войне. Полевые врачи, в особенности хирурги — народ редкой храбрости и мужества вне зависимости от пола. Их профессия подразумевает не столько сохранение собственной жизни, сколько спасение тех, кого они оперируют в таких условиях, что в пору говорить о чудотворном наложении рук но ни как не скальпеля. Под пулями, по колено в грязи, без нормального света и анестезии, иногда без воды. Женщины даже порой собраннее и хладнокровней своих коллег—мужчин, это я знал наверняка.
Пошевелив конечностями и сделав усилие, я сел, спустив босые ноги на пол. Оглядевшись вокруг, я заметил, что моя снаряга и оружие лежат на ещё одном