В мёртвой петле

Приём стимуляторов имеет свою цену и мне очень повезло дойти до базы не потеряв сознания. Но всё равно пришёл последним, Семёныч немного заплутал, однако к исходу суток того же дня, когда мы пострелялись с амерами даже он нашёл бывшую медвежью берлогу быстрее. Я же свалился от усталости и кровопотери и последующие два дня помню лишь урывками: Мишка кормивший с ложки густым бульоном, отрывистое уханье канонады и неистовый рёв чего-то воздушного там снаружи, ни чем не освещаемой темноты пещеры. Как мне потом доложил Михась, амеры поступили ровно так, как я предсказывал и сровняли место засады и лагерь ‘туристов с землёй. Видимо решив не рисковать, пиндосы никого не отправили на помощь своим пропавшим людям. Как ни цинично это выглядит, однако я понял их логику. Оккупанты рассудили верно, решив не умножать возможных потерь. Судя по тому, что кипеж продолжался и по сей день, пиндосы не достигли своих целей полностью и сейчас отрабатывали второстепенный объекты где-то на западе. В нашу сторону никто не сунулся, после того как тут появился и долго буровил воздух странный летательный аппарат, похожий на лёгкий планер. Мишка сам догадался погасить печь и свести всех по разным отсекам, теперь на тепловизоре, да на трёхметровой глубине, наши тепловые сигналы особо выделяться не будут. Но видимо на разведчике стояла аппаратура, которая засекала только наземные объекты. Потому что после того, как планер улетел, в наш квадрат не прислали ни одного пешего патруля, на бункер не упало ни единого снаряда или мины. Однако я всего этого уже не помню, бредовые видения до сих пор иногда лёгкими тенями скользят на периферии сознания и приятными их назвать нельзя. Одно из них было таким ярким, что отрывки из него постоянно стояли перед мысленным взором, стоило лишь закрыть глаза.
… Под ногами оказалась тропинка, ведущая вдоль нескошенного луга. Каждый шаг даётся с огромным трудом, воздух такой плотный, что напоминает разогретую до кисельной плотности мутную воду. Очертания предметов расплываются, стоит только лишь подольше остановить на них взгляд. Вода… очень мучает жажда, я иду вдоль по деревенской улице, стучась в каждую калитку. Но никто не отворяет, а зайти во двор мешает неодолимая преграда. Я её чувствую, но описать, что это за препона решительно не могу….
— Люди, есть кто живой?!
Звук собственного голоса, словно тонет в кисельно—мутном мареве и создаётся ощущение, что никто кроме меня самого, призыва не слышит. С трудом переставляя ноги, дохожу до крайнего дома, чьи ставни выкрашены в весёлый васильковый цвет. Вообще, это даже не обычная ходьба, я словно плыву над землёй и не помню, чтобы ноги касались твёрдой поверхности хотябы раз. На окнах колышутся занавески, слышится заливистый и глуховато—дребезжащий собачий лай, затем резко перешедший в тревожный, тоскливый вой. Несмотря на пышущий отовсюду жар, от этого звука пробирает озноб, но жажда берёт своё. Я протягиваю руку, чтобы постучать в калитку, может быть хозяин даст напиться воды….
— Ты кто, дядя?
Детский голос раздаётся за спиной, звучит он необычно чётко, даже звенит. Я вздрагиваю и пытаюсь резко обернуться. Движение получается очень медленное, но визуально тело словно бы мгновенно вывернулось в противоположную сторону, я оказался лицом к говорящему ребёнку. Это шестилетняя худенькая девочка в светло—голубом сарафанчике, запятнанном красной глиной. Светло—каштановые вьющиеся волосы заплетены в две косички, в которые вплетены розовые ленточки. Босые, измазанные в травяном соке и глинозёме ноги с кое-где ободранными коленками. Если бы не ещё одна странная деталь, вполне обычный ребёнок и всё. Настораживали глаза: огромные и пронзительной синевы, внимательно вглядываются в меня, пронзая словно прожекторными лучами до самого затылка.
— Я… — Горло сдавливает спазм, становится трудно дышать, но слова всё же каким-то образом произносятся — Я заблудился, девочка… вроде был уже у вас в деревне, потом ушёл…. А вот видно снова вернулся…. Воды бы попить, а?
Медленно переведя взгляд мне за спину, незнакомка согласно наклоняет голову и протягивает руку. Узкая ладошка с обломанными ногтями, на которых сохранились облупившиеся фрагменты дешёвого розового лака. Вкладывая свою маленькую ладонь в мою огрубевшую от постоянного рытья земли руку, она тянет за собой:
— Идём.
— Там есть колодец?
— Идём со мной, солдат!
Говорят, что во сне мы не можем ничего чувствовать и тем более удивляться, но теперь я чувствовал страх и что самое странное, меня вдруг посетило чувство жгучего стыда. Жажда всё ещё туманила сознание, стены изб и невысокие заборчики плыли перед глазами, сливаясь в сплошное серое пятно. Но стыд перебил все чувства,