В мёртвой петле

ответы, либо умирал, но прежним туповато—послушным уже не становился никогда. Нечто глубинное, запрятанное глубоко в генной памяти поднималось к поверхности, ломая чуждые установки, сминая воздвигнутые хитрыми дизайнерами душ преграды. Уничтожить такого человека, оставив от него горстку праха вот единственный способ победить «русского». Это поняли уже давно и как всегда самую рациональную формулу вывел король Пруссии — Фридрих Великий, сказавший, что русского нужно сначала застрелить, потом проткнуть его сердце штыком и для верности отрубить голову. Якобы король видел, как русские гренадёры с простреленной грудью, не единожды проткнутые штыками, вставали и дрались. Конечно же это преувеличение, но судя по нашему небольшому отряду и бестолковым «туристам», не совсем безосновательное. Любое тело движет дух, в данном случае нечто дремучее, словно пришедший из глубины веков мотив непонятной песни. Я часто ощущаю в себе и тех немногих уцелевших, кто прошёл со мной старые, почти забытые сейчас войны, этот бередящий душу мотив. Он похож на музыку без слов… торжественный, басовитый напев, почти неуловимый. Если пытаться осмыслить его рационально — исчезающий совершенно, но понятный, стоит только идти за мелодией не задумываясь. Мотив звучит как грозовые раскаты: оглушающе и величественно, но вместе с тем слышишь его только ты сам. Он зовёт, бередит душу, заставляя страх смерти на какой-то миг отступать. А после с презрением смотреть на любого врага, каким бы страшным и непобедимым тот ни казался первоначально. Помимо отчаянной злости появляется словно бы невидимый щит и стойкое убеждение, что даже смерть не может быть страшней бесчестья, невозможности если не победить, то по крайней мере поквитаться. Может быть это глубинное родовое начало хотели истребить агрессоры, тратя миллиарды трупно—зелёного колера денег, с ликами благообразных господ со злыми глазами, надменно вздёрнутыми подбородками в напудренных париках и старомодных костюмах? Нет, иностранцы всегда были излишне прямолинейны, бессознательное и иррациональное в их миропонятие не укладывается. Они просто решили перезаписать целый народ. Глупая, затратная идея, способная сработать ну может быть только на своих, схожих по ментальности. Однако вера в свой метод — великая штука. Сначала, нас пытались заставить забыть, уничтожая самою сущность родовой памяти, извращая историю, подменяя понятия. Не прав будет тот, кто говорит, будто бы народности с древних времён перемешались и теперь только кавказцы помнят кто они и откуда. Есть ещё нечто более тонкое, сидящее в каждом человеке глубже самого первого детского воспоминания. В моменты опасности, память предков просыпается и тогда любой осознает, именно осознает, потому как память предков это зов крови. Это величина абстрактная, потому аналитики агрессоров её никогда в расчёт не принимали и зря. Когда же выяснилось, что ничего толком не выходит, решили, что давнишний способ предложенный прусским королём будет намного дешевле по совокупности. И случилось событие, последствия которого я могу наблюдать можно сказать из «губернаторской ложи».
… Хвост колонны миновал участок дороги напротив моего дерева и в довершение абсурдности происходящего, пассажиры жёлтого джипа врубили динамики вмонтированные куда-то в радиатор их машины.
— Ай лайк ту мув ит—мув ит!.. Щи лайк ту мув ит—мув ит!..
Хриплый голос исполнителя с нарочитым ямайским акцентом, начитывал примитивный текст под жёсткий пульсирующий ритм. Словно вороний похоронный грай, каркающий речитатив эхом разносился по пустынному лесу, замирая где-то в самой глухой чаще превращаясь в неразборчивый хрип. Машины уже скрылись за деревьями, когда я отпустил наконец-то крепко стиснутую до этого момента ветку дерева и уняв нервную дрожь, побежал к схрону. Песня подняла в груди мутную волну с трудом сдерживаемой ярости. Лишь невероятное усилие воли удержало от того, чтобы не пальнуть из «подствольника» в окно пижонской машины. Сами оккупанты не вызвали такой ярости, как совершенно обычная, да ещё жутко старая песенка. Просто после всех увиденных зверств, мне казался диким сам факт исполнения мирной песни. А ещё точнее, пришло понимание, того, как относятся к этой войне пришельцы. Они методично, словно уличные уборщики вычищают мусор, при этом занимаясь своими обыденными делами. Жившие тут люди не ассоциируются у агрессоров с чем-то обладающим разумом, пропаганда низвела нас до некоего подобия обрывков обёрточной бумаги и пустых картонных коробок. Вся чудовищность этого была столь убийственна в своей простоте и функциональности, что я вновь захотел убить всех амеров, до кого смогу дотянуться, не выписывая больше хитрых тактических