В оковах страсти

Слова Нафтали прочно засели в моем сознании. Духи Севера кружились в моей голове, как вспугнутые птицы; Тор и Óдин, черные боги, зло пялили на меня глаза и язвительно смеялись над моими страхами. Ты девушка-христианка с заячьим сердцем, ты боишься повешенного! В моей стране есть праздники, о которых девушке-христианке лучше не знать…
Лишь к вечеру я отважилась приблизиться к кровати Эрика. Таинственные лечебные настойки Нафтали наконец-то сделали свое дело, он спал мирно, как ребенок. «Еще ни одному человеку не удавалось прогнать свой дух смерти». Ему удалось это? Можно ли отогнать свою собственную смерть? Сражаться с ней, пока она сама не уберется? Какая греховная мысль! Лишь Господу Богу дано определить час…
Было ли то воздействием на организм целебных трав или мрачные боги действительно были убеждены в необходимости сохранения его жизни, но температура постепенно понижалась. Тассиа, как будто подтверждая мои мысли, кивнул, помогая мне сменить простыню.
Ну что же, казалось, кризис миновал. Смерть пощадила Эрика, духи преисподней были изгнаны. Может, сам Бог протянул ему руку для дальнейшей жизни, милостивый и великодушный…
И для меня вдруг стало совсем неважно, во что он веровал, кому и о чем возносил молитвы. Предостерегающие голоса моих духовных отцов умолкли. Я осторожно налила в лампу масла. И по мере того, как увеличивалось пламя, темнота уже не казалась мне столь непроглядной и страшной. Мирное чувство успокоения овладело мной, когда я всмотрелась в бледное лицо Эрика. Язычник или христианин — в чем заключалась разница? Я сама поняла, что тот, кого мы с дрожью в голосе называли варваром, был самым надежным товарищем и помощником в беде, каким дано быть не всякому христианину. Мне все время вспоминалось искаженное злобой лицо Фулко, то, как во время ливня Эрик попросил о самом малом, в чем нуждается человек в беде, — о крове над головой — и ему было отказано в этом. Его хотели оставить в конюшне, чтобы он сдох там от ран, как скотина. Фулко даже глазом не моргнул… Разве это не напоминало то же варварство и жертвоприношения, принятые у народов Севера, о которых я узнала? Как клубы тумана, устремляющиеся навстречу согревающему солнцу, растворились мои страхи. Исчезло то, что все время разделяло меня и Эрика; нет, он не чужак, он друг. Я всем сердцем благодарна Богу за то, что он подарил ему жизнь. Может, Он, Всемогущий и Всесильный, позволит мне искупить тяжкую вину?
В тот вечер, когда Эрику стало лучше, Тассиа подал мне знак следовать за ним. Мы вышли из пещеры через узкий ход и оказались на воле, под открытым небом. К моему большому удивлению, на косогоре притулился сад. Огород, несколько розовых кустов и в середине небольшой пруд, питаемый ручьем. Мне все это показалось уголком рая. Где-то в темноте блеяли овцы. Курица с кудахтаньем промчалась мимо. Нафтали и его слуги держали здесь подсобное хозяйство.
В полуоткрытой палатке из звериных шкур горела жаровня, распространяя вокруг приятное тепло. Тассиа предложил мне место на подушке и скрылся в хижине, крытой соломой.
— Мы подумали, что вы будете рады хорошему ужину, госпожа. — Из тени вышел Герман. — Здесь живет Тассиа, и это честь для него — угощать вас. Но… — Он помедлил. — Наверное, об этом вам не стоит рассказывать своему патеру.
— А ты? Ты не опасаешься за свой душевный покой? — тихо спросила я.
— Что хуже, госпожа, голод или страх? — Он налил мне в бокал вина. — Бог, всесильный, вечный, Аллах — когда я получаю еду, мне абсолютно все равно, какого бога благодарить за это.
Ночью, когда затихли сражения в замке, мы сидели здесь, при свете масляной лампы, окуная хлеб в сваренный Тассиа суп. Он был острым и горячим и помог мне согреться. Я рассказала о том, что пришлось вынести нам в последние дни. Хорошо, что у меня появилась возможность поговорить обо всем пережитом. И когда я, вытянувшись, удобно улеглась в своей кровати, мне почудилось, что между недавними невероятными событиями и настоящим пролегли годы.
На носилках принесли в палатку Эрика. Его состояние можно было назвать пограничным между обмороком и забытьем, из которого, казалось, ему не хватало сил выбраться. Нафтали заменил bendj

на живительную лечебную настойку, которая должна была взбодрить Эрика. Как капризный ребенок, он отворачивался от бокала, вертел, стиснув губы, головой. Иногда, когда он жадно пил, глаза его загорались так, будто он узнавал меня, пока вновь не впадал в забытье.
Старый еврей пытался ободрить меня:
— Он пробудится, дитя мое. Мы должны набраться терпения и заставлять его много пить. Он слишком долго мучил свое тело — оно сильно истощено и измождено. — Он протянул мне