В оковах страсти

чтобы подарить мне много сыновей, да еще и богата. И я хочу, чтобы вы стали моей. Но мне не нужно того, что осталось после кого-то, вы понимаете это? — Его толстые губы тронула улыбка, а палец углубился в выемку на груди. — Я могу приказать вам доказать свою невинность, фройляйн.
Сказав это, он отошел на шаг. У меня было чувство, будто я стою перед ним обнаженная. Его глаза бесстыдно изучали мое тело, словно оценивали племенную кобылу… Меня охватила дрожь, и я закрыла глаза.
Архидьякон откашлялся.
— Да будет Господь милостив ко всем нам. — Его взгляд почти сочувствующе остановился на мне. — Вы видите, дорогое дитя… — Его кадык двигался вверх—вниз, пока он подыскивал подходящие слова. Я не понимала, почему он так занервничал. — Лишь один Господь Бог может доказать вашу невинность. Он должен вынести свой приговор!
Церковник взял себя в руки и выпрямился.
— Элеонора, дочь свободного графа, готовы ли вы подчиниться приговору Господа?
— Нет! — воскликнула я. — Я невинна! Покойник даже не коснулся меня.
В толпе опять зашептали, кто-то засмеялся. Змеей из моего рта выползла ложь, холодная и гладкая. Он коснулся меня, заколдовав мою душу…
— И я не желаю выходить за вас замуж!
— Бог покарал нашего графа такой бабой, — услышала я, как вздохнул за моей спиной какой-то рыцарь.
И прежде чем я смогла продолжить, на мое плечо тяжело опустилась рука отца.
— Ты сделаешь то, что требует от тебя досточтимый господин. Ты подвергнешься испытанию, чтобы устранить все сомнения по поводу твоей невинности…
— Отец, не принуждай меня, именем матери прошу, не принуждай…
На какое-то мгновение он оцепенел, имя матери и ее любовь встали между нами. Он покраснел.
— Не тронь ее, — наконец, как отрезал, проговорил он, глядя на Кухенгейма. И совсем тихо, мне: — Я не позволю командовать мною! Речь идет о будущем моего графства, Элеонора, а совсем не о том, что могло бы тебе понравиться. Пойми же это наконец! Неужели тебе не стыдно выглядеть смешной? — Его лицо стало пунцовым от гнева. Слезы полились из моих глаз. И, наверное, впервые в жизни я осознала, что была собственностью отца, он мог распоряжаться и моей судьбой, и моей жизнью…
— Почтеннейший, помогите мне! — Я бросилась перед архидьяконом на колени, схватила его руки и прижала их к своему лицу. — Помогите мне, возьмите меня с собой к бедным сестрам, прошу вас! Позвольте мне дать обет…
— Ничего подобного ты не сделаешь! — Отец попытался отшвырнуть меня от церковника. — Одна моя дочь уже умерла в монастыре, хватит! Тебя ожидает другая судьба…
— Разрешите мне дать обет, господин, — плакала я, уткнув голову в ладони. — Пожалуйста, возьмите меня с собой…
Рядом с нами кто-то, посмеиваясь, закашлялся.
— Милое небольшое представление, моя дорогая. — Фон Кухенгейм наклонил голову и улыбался мне. — Сомневаюсь, что вы готовы для молитвы, фройляйн!
— Замолчите сейчас же! — Архидьякон поднял меня с колен. — Вы лишились рассудка, графиня. Позвольте поговорить с вами с глазу на глаз. — С этими словами он потащил меня за колонну, где нам никто не мог помешать.
— Вытрите слезы, дитя, и успокойтесь. Я хорошо знал вашу матушку, она была богобоязненной, милой женщиной. Никогда не призывайте ее, когда попадаете в такую сложную ситуацию, Элеонора. Она была бы крайне недовольна вашим поведением, уж поверьте мне.
Я посмотрела на него и медленно кивнула. Матушка была бы в ужасе.
— Но… — Он медлил. — Вам ведь ясно, что вы должны быть подвергнуты этому Господнему испытанию? И неважно, кому пообещал вас отец — сомнения в вашей невинности после истории, которую я услышал, может выразить каждый. И ваш святой долг — развеять это сомнение перед Богом и людьми!
— Да, достопочтенный господин, — прошептала я и опустила голову.
— Так что же угнетает вас, дитя? С каким камнем на душе вы вынуждены вести борьбу? — Он пристально взглянул в глаза. — Не причиной ли тому слуга-язычник? Говорите, Элеонора… не следует ли мне исповедовать вас?
Огромный комок застрял у меня в горле, не давая вздохнуть.
— Чумное дыхание грехов так и кружит над вами, бедная фройляйн.
Увидев, что я продолжала молчать, он схватил мою руку и сжал ее.
— Господь позаботится о вашей потерянной, сбитой с толку душе, дитя мое, вам нужно время перед судом Божиим, чтобы вновь обрести себя, и я хочу помолиться за вас, чтобы вы вновь обрели покой.
Он ободряюще погладил меня по горячей щеке.
— И когда все будет позади, вы станете покорной дочерью и сделаете то, что требует от вас отец. Будете хорошей супругой господину фон Кухенгейму, такой, как была ваша мать вашему отцу, и…
— Нет, — с