В оковах страсти

с ним в лесу и внимательно слушать его языческие руны, его мелодичный голос, сливавшийся с шумом деревьев и баюкающий меня. Что-то тихо бормоча себе под нос, я предалась в зыбком сне воспоминаниям о днях, проведенных с ним, о сверкающих чистой водой ручьях и солнечных лучах, отражавшихся в его волосах… И было мое счастье от сознания, что он поборол смерть…
С ощущением этой радости я очнулась. В конюшне стало темно.
Он выжил и собирался покинуть замок, уже совсем скоро, даже не думая обо мне. Эта мысль причиняла мне боль, но я вновь и вновь обращалась к ней, чтобы, будто принося в жертву себя саму, увидеть, сколько страданий я смогу вынести. Ни обмолвиться словом, ни взглянуть — никогда не почувствовать его кожу, вкус его губ… Струйкой слез выливалась печаль, пробиваясь через все разумные доводы и рассуждения и постепенно становясь горестным потоком, в котором я утопала. Я закрыла лицо руками и расплакалась.
— Элеонора! Элеонора! Дитя, где вы? Отзовитесь же.
Голос Майи звучал хрипло, наверное, она уже давно звала меня. Стук деревянных башмаков раздавался по булыжной мостовой двора — это она расспрашивала прислугу на кухне, не знали ли те, где я. Никто меня не видел. Я чувствовала, что никто и не горел желанием меня видеть. Они больше не доверяли мне. Суеверные сплетницы-служанки даже не станут выполнять моих распоряжений, пока я в немилости. Я уже почти тосковала по суду Божьему, чтобы доказать им всем, даже последнему свинопасу, что я невинна и чиста, как кристалл.
— Элеонора! Дитя дорогое, ну где же вы?
Она стояла перед входом в конюшню. Я медленно утерла мехом накидки слезы на лице, в последний раз коснувшись мягких волосков, опять запихнула накидку в солому, в самый угол, туда, где нашла ее. Едва дыша, я встала. Самая короткая в мире история любви началась и закончилась здесь, в конюшне, и продолжалась не дольше мессы.
Ногти моих рук маленькими острыми ножами впились в ладони, когда я уходила с конюшни. Скулы свело так, что было больно.
— Элеонора! Матерь Божья, помилуй меня, куда вы скрылись! — Майя стояла перед конюшней. — Я везде искала вас, везде! — Майя заключила меня в объятия и расплакалась. — Ваш жених заявил о своем желании еще раз увидеть вас, прежде чем вас заключат во флигель монастыря, закрытый для посторонних. Пойдемте, я немного приведу вас в порядок, пойдемте!
Мой жених желал меня видеть. Я пошла за Майей в женскую башню. На губах моих был привкус крови.
— Ваш платок, где вы его опять потеряли? И вообще, что вы делали на конюшне? Я вас везде искала…
Не переставая, она говорила сама с собой, проворно передвигаясь по женским покоям, роясь в сундуке, прикладывая ко мне то один, то другой наряд и разные цепочки, снимая их, чтобы заменить другими, убирая со лба волосы и укладывая локоны, добиваясь, чтобы они ровно легли на лоб.
— Вы не проронили ни слова! Не потому ли, что переполнены счастьем от того, что все так хорошо завершилось? — Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Он мог опоить вас чем-то! — прошептала Майя. — И вы знаете это. Но теперь у вас есть мужчина, который на своих руках пронесет вас через ворота замка, пусть даже за обещанные угодья вашего отца. Так что уж молчите и будьте благодарны судьбе за это!
В раздумье я смотрела на свое отражение в зеркале, когда она закончила заниматься мною. Мой жених хотел меня видеть…
— Я пойду одна, оставь меня. Гизелла в зале, она сможет быть при мне.
Качая головой, моя старая горничная смотрела, как я осторожно ступала по лестнице, ведущей вниз, и наконец скрылась в темноте двора.
Глубоко вздохнув, я направилась не в сторону зала, а вдоль стены к донжону и исчезла за тяжелым порталом. Никого из стражников не было, за столом сидел оруженосец и пировал. На лестнице, ведущей в подземелье, нарос толстый слой мха. Я едва не поскользнулась, но в последний миг сумела ухватиться за выступ в стене. Пальцы покрылись сырой зеленой слизью. Холодной пеленой лег мне на грудь затхлый воздух темницы. В темном углу звякнула связка ключей — слуга раздавал в этот час узникам еду. Отец посадил в темницу заложников Хаймбахера, которых освободил бы лишь за хороший выкуп. Вряд ли Клеменс вызволит их отсюда. На цыпочках прокралась я через ход, проходящий мимо каморки охранников, к двери Нафтали. Холод, словно кошка, вцепился в мой затылок, и я почти ощутила его зловещее дыхание.
Тайком взглянув на пентаграмму над круглой дверной ручкой, я, чуть помедлив, постучала по древесине дверным кольцом. Герман открыл дверь и впустил меня.
— Мы ждали тебя, девочка.
В клубах пара, обволакивающих стол, на котором проводились опыты, с палочкой в руках возник еврей. Герман уменьшил огонь под одной из стеклянных