В оковах страсти

на вопросы — сыта по горло!
Рассердившись, я покинула пещеру через узкий ход, ведущий в сад.
Море колокольчиков раскачивалось в свете масляной лампы, поверхность пруда рябила на ветру. Тассиа принес мне мягкий матрас и подушки, и я опустилась на них. Его нападки превращали любую нашу встречу в муки, и не было сил бороться.
За моей спиной раздался шорох. Это был Эрик.
— Еврея вызывали к вашему отцу и допрашивали. Это происходило без свидетелей, один на один? И допрашивали ли вас, Элеонора? — Эрик, превозмогая боль, встал на колени на другом конце матраса. Я видела, как он содрогается на ветру от холода, придерживая рубашку. — Кто еще присутствовал при этом? Не могли бы вы подробнее рассказать об этом?
Он вовсе не хотел сдаваться. Я молчала, уставившись на черную гладь пруда.
Его близость стесняла меня, распаляла во мне страстное желание и тоску, которые я пыталась подавить в себе.
— Это был долгий допрос, — наконец начала я. — Отец задавал мне в зале, полном народа, свои вопросы. Я рассказала, что произошло и почему, а еврей подтвердил все, мною сказанное. — Тут я осмелилась посмотреть ему в лицо. — Вот и все.
— Вот и все, — повторил он и наклонился вперед. — Все ли? Ни наказания, ни епитимьи?
Я вытянулась в струнку
— Мой отец не наказал меня. Да он и не мог этого сделать, ведь уже объявлено время свадьбы. — Я скрестила пальцы рук, чтобы справиться с собой, произнося это. — Летом я стану супругой господина фон Кухенгейма.
Казалось, что воздух так и застыл над садом, и в этой тишине было слышно, как громко стучит мое сердце. Эрик даже не шелохнулся. На лице не отразилось и тени волнения, которое мне так хотелось увидеть. Тассиа тихо прошел мимо, накинув на его плечи одеяло, и мне показалось вечностью время, в которое он, схватив это одеяло, плотнее завернулся в него.
— Ganga mal sem auđnar, — пробормотал он, — Augu æina standa fram…

Я наблюдала за тем, как осторожно он усаживался, скрестив ноги.
— Ganga mal… И все для вас разрешилось благополучно. Отец простил вас, и скоро свадьба. Поздравляю вас, графиня!
— Спасибо, — вымолвила я, стараясь не подавать вида, как сильно ранил меня его сарказм. — Что же, теперь ты знаешь все, о чем хотел узнать.
Он промолчал на это. Лица его не было видно в темноте. Я более не могла выносить этой игры, которую сама же и затеяла.
— Вы лжете!!! — Его пальцы крепко обхватили мою руку. — Вы никогда не умели врать — и лучше не пытайтесь! — В свете лампы гневно заблестели его глаза. — Скажите мне, наконец, правду!
Он сжимал мою руку все сильнее и сильнее, я пыталась высвободиться, защитить себя, стараясь удержать, стоя на коленях, равновесие и в конце концов опрокинула масляную лампу. Эрик отпустил меня. Мокрая трава задымилась; огонь по стеблям скатывался в пруд и, грозно шипя, затухал.
Безжалостный свет луны осветил то, что до этого скрывалось в тени, — бледное лицо, глубокие темные круги под глазами. Я потерла руку. Он прерывисто дышал, и я почувствовала на себе его гнев и его сопротивление болезни, ослабившей его силы, моему отцу, который был виноват во всех бедах.
— О чем ты еще хочешь знать? Кто сидел рядом со мной? — Волнуясь, я взъерошила на голове волосы и сжала кулаки. — О том, как он орал на меня? И я отвечала ему так же при всех этих господах? Об этом проклятом дне еще долго будут говорить в графстве!
Тень улыбки скользнула по его лицу.
— Это театральное действо я хорошо могу себе представить… Но еврей! Почему во второй раз его позвали наверх, что они хотели от него? И золотой ящик…
— Он, если ты забыл, принадлежит церкви, язычник!
— Но что здесь искать епископу? — прошептал он и подполз ближе. Я заметила, как гнев и боль вновь отразились на его лице. — Я знаю, что в замке находится церковник в высоком головном уборе. Что происходит там, наверху? Я вижу, что вы что-то скрываете…
Я устало отвернулась.
— Я обязан вам своей жизнью, meyia.
Он стоял на коленях совсем близко от меня, я почувствовала это сердцем, еще не видя его.
— И я имею право знать, что с вами.
Я медленно подняла голову. Глаза его сверкали, и взгляд был оживлен — никогда не узнает он, что они чуть не свели меня с ума.
— Не мучай меня, Эрик. Я очищусь, как того требует христианский обряд, и все будет забыто.
Забыто. Весь тот страх, который в зале чуть не извел меня, грозил охватить меня вновь, одолеть, но перед его глазами этому не бывать — нет, я должна казаться сильной…
— Нvi ertu illa leikinn…

Двумя пальцами он провел по красной полосе, пересекавшей мое лицо,