В оковах страсти

действительно стало очень жаль своих волос.
— Так или иначе, я рад видеть тебя такой бодрой. Господь услышал мои молитвы.
Я с благодарностью приняла из рук Тассиа большую чашу с молоком и пряностями и села в кресло Нафтали. За минувшие недели я полюбила эту лабораторию с редкими ароматами и тайными опытами. Здесь, в темнице, отступали страхи. В камине потрескивал огонь, из горшка струился приятный запах супа, который готовил Тассиа. Улыбаясь, немой протянул миску.
— Мне это позволено? — сомневаясь, спросила я еврея. — Ведь на меня наложена епитимья.
Запах, исходивший от блюда, рисовал в моем воображении жирное жаркое с сочным соусом, и мой отвыкший от вкусной пищи желудок заурчал так, что мне стало больно.
— Ешь, дитя. Господь не будет к тебе столь строг. Ты должна набраться сил.
С улыбкой он смотрел, как я лихо уничтожаю суп.
— А потом ты сможешь навестить своего друга, он уже проснулся.
Я отложила ложку.
— Я… Сегодня лучше не надо…
Нафтали изучающе посмотрел на меня.
— Но, мне кажется, он ждет тебя.
— Завтра. — Бог мой, я не смогу смотреть ему в лицо! — Я приду завтра. Обязательно приду.
Нафтали налил в колбу какую-то желтую жидкость, послышалось громкое шипение. Я зажмурилась. На поверхности жидкости появились блестящие пузыри.
— Его, к твоему сведению, лихорадило, — бросил мне старик лекарь. Нафтали добавил несколько прозрачных кристаллов, жидкость в колбе окрасилась в красный цвет. Он опустил небольшой кусочек металла, недолго понаблюдал за ним и досадливо ударил кулаком о стол.
— Опять ничего не вышло. Этот опыт никак у меня не выходит. Может быть, я должен сначала серу положить… — Что-то бормоча, оп ходил вокруг стола и рылся в сундуке.
Я вцепилась пальцами в ручки кресла.
— Был жар, почему?
Молоко мое покрылось пенкой. Пальцем я брезгливо отогнала ее к краю стакана и осторожно сделала глоток с другой стороны.
— Он отказывался от еды, поэтому поднялся жар. — Нафтали хлопнул рукой по столу. — Ты просто обязана побывать у него сегодня.
Молочная пенка отделилась от края и, словно островок, оказалась на самой середине.
— Если вы так считаете… — проговорила я, глядя вверх.
Водянистые глаза Нафтали были серьезны и печальны.
— Я поручился, что приведу тебя к нему, — тихо сказал он.
Тут он отодвинул сундук и отворил потайную дверь.
Эрик стоял в темном углу своей каменной тюрьмы, возле стены, и очертания его фигуры были расплывчаты, как тень. И лишь когда глаза мои привыкли к полутьме, я заметила, что он, положив руки на скалу, несильно бился головой о камень. «Он лишился рассудка, — пронеслось в моей голове, — он сошел с ума!» Вздохнув, он обернулся и с закрытыми глазами прислонился спиной к стене. Я быстро оглянулась, но именно в этот момент дверь со скрипом закрылась. Нафтали заставил меня остаться здесь.
— Т-ты уже лучше себя чувствуешь? — сдавленным голосом спросила я.
В темноте мне показалось, что он шевельнулся, но нет, я ошиблась, он стоял неподвижно.
— Нет.
Молчание. Я почувствовала, как во мне внезапно стала подниматься волна гнева.
— О, тогда…
«Я ненавижу тебя, — подумала я. — Когда ты наконец исчезнешь из моей жизни?..»
Я вновь посмотрела наверх, он стоял передо мной с красным от злости лицом.
— Что вы, собственно, себе вообразили, уважаемая графиня? — напустился он на меня. — Мне известно, что произошло, что вас оболгали! Это была расправа, вас подозревали в колдовстве…
— Перестань! — воскликнула я. — Я больше ничего не хочу слышать об этом!
— Мне все известно! Еврей должен был рассказать мне обо всем в мельчайших подробностях! — Глаза его метали молнии. — Я знаю об упреках и о том, чей злой язык был всему виной! Skalli, eitrormi, prifisk han aldri! — Он сплюнул и приблизился ко мне на один шаг. — Я даже знаю, кому вы обязаны судом Божьим — этому высокомерному, дерзкому глупцу с вечно задранным носом, расфуфыренному как павлин. Хорош, нечего сказать, коли отдает такие распоряжения! И вы осмеливаетесь утверждать, что ничего не случилось?
Его слова разозлили меня.
— Ты не должен знать всего.
И я уже намерилась уйти, но он стал удерживать меня.
— Кто-нибудь догадывается, что я жив?
Я высвободила свою руку. Эрик заходил по пещере. Мне хотелось выть от отчаяния.
— Благородство! Я бы показал им, что такое истинное благородство, и они не осмелились бы опускать невинную девицу в воду! Эх ты, я ведь единственный, кто может под присягой подтвердить твою невинность! Но тебе, глупой, все необходимо делать самой. И что из этого получается? Это чуть не стоило тебе жизни,