В оковах страсти

а я тем временем, сидя в этой дыре, чуть не лишился рассудка…
— С каких это пор ты начал за меня так волноваться? — С издевкой спросила я и поправила на голове платок.
Эрик стоял в полутьме и молчал.
— Я беспокоился. — Он подошел ближе. Голос его изменился. — От страха чуть ли не на стену полез.
Когда на его лицо упал свет, я заметила, что он улыбался.
— Спроси еврея, он подтвердит. — Улыбка его стала шире, и он глубоко вздохнул. — Я и не думал, что это чувство когда-нибудь завладеет мной, но я люблю тебя, Элеонора. О божество Тор, люблю тебя. И разве я не имею права волноваться о тебе?
Я точно онемела, не в силах сказать ни слова.
— Ты не веришь мне? — смущенно спросил он.
Руки его были влажными и слегка дрожали, когда он положил их на мою руку.
— Останься, выслушай меня! Пожалуйста, пойдем в сад, здесь мне не хватает воздуха. Прошу, пойди со мной и послушай меня, Элеонора. Хотя бы ненадолго.
Я отвернулась, не желая его видеть, но ничего не смогла с собой поделать, его незащищенность, искренность в голосе сломили меня, колени мои задрожали.
— Веди.
Он отпустил меня.
— Подарите мне мгновение вашего бесценного времени, а потом вам уже не нужно будет приходить сюда. Обещаю вам… обещаю вам… все что захотите. Всего лишь несколько минут, графиня.
Я видела, как нелегко ему дается спокойствие, читала в его взгляде боязливый вопрос, последую ли я за ним. Он ждал меня в расщелине скалы, помог мне пробраться через нее и привел в сад. Сердце мое бешено забилось, когда он опустился рядом на рогожу, расстеленную у пруда.
— Я глупец… — Он покачал головой и немного беспомощно улыбнулся мне. — Едва нахожу слова — у меня помутилось сознание.
— Не играй со мной, — пробормотала я и сцепила пальцы рук.
— Я не играю… — Я почувствовала, как он смотрит на меня долгим неподвижным взглядом и успокаивается. — Я не играю, повторил он.
Утренний ветер зашумел в деревьях, и можно было услышать движение каждого листа.
— Несчетное число раз я проклинал себя, — тихо начал он наконец. — Каждый день. Каждый божий день. По утрам я просыпался оттого, что вы снились мне, а вечерами не мог заснуть, потому что думал о вас, Элеонора, я люблю тебя с тех самых пор, как увидел впервые. В тот день в сыром логове крысы уже собирались сожрать меня… Я уже не мог сопротивляться им, потому что конец мой был близок. Твой отец знает толк в том, как унижать людей, чтобы, обессилив, измотав их, ослабить сопротивление. Он одержал надо мной победу, я уже не мог больше сопротивляться и хотел лишь одного — умереть. — Он взъерошил волосы, переполненный воспоминаниями. — Когда ты возникла передо мной, я поверил в то, что Асгард услышал мои мольбы. Я подумал, что сестры Одина пришли за мной. Но твой плащ, он был таким настоящим, как и ты сама, существо из плоти и крови, дорогой мех таким же мягким, как и твоя кожа, до которой мне удалось едва дотронуться один-единственный раз, — полночи я гладил этот мех, Элеонора, и уже тогда почувствовал в себе желание жить, возвращение сил. Всякий раз, когда еврей потчевал меня своими лекарствами, я представлял себе, как буду разыскивать и найду тебя. Но после, когда Нафтали поведал о том, что граф намеревался сделать со мной, я дал себе клятву убить всех членов этой семьи. Я жил лишь мыслью о мести, именно она давала мне силы. А потом… потом в тот проклятый всеми богами день пришла ты, ты, Элеонора, ты… дочь этого… этого… — Голос его срывался. — Он навсегда разрушил мою жизнь — сколько раз я брал в руки нож, чтобы убить его, но не смог. Не смог сделать этого! О, как же я презирал себя за это!
На лицо его нашла тень, очертив морщины и складки, показав его постаревшим прежде времени.
— Конюх провинциального рыцаря влюбляется в дочь своего заклятого врага — что за финал для последнего отпрыска Юнглинга!
— Перестань!
Губы мои дрожали. Почему он все еще так обижает меня, почему?
— Дай мне закончить, Элеонора, позволь высказаться до конца. Ты была хранительницей моего плена, хозяйкой моего подземелья, а твое лицо… — дрожа всем телом, он коснулся моего лица… Твое лицо было моими оковами, путами. Я ни на шаг не отходил бы от тебя, если бы ты не прогоняла меня. Клятву, которую я тебе дал, я написал своей кровью, ты помнишь? И писал ее каждый новый день, когда только видел тебя, несмотря на ненависть, пожиравшую меня, ненависть к своему бессилию, к твоему отцу, к его произволу — и к тебе и твоим людям, которые меня, как кусок дерьма…
Я закрыла глаза. Воспоминания терзали меня, будто стрелы лучников, пронзали мою плоть.
Эрик нагнулся вперед.
— А потом в ту гостиницу пришла ты, вот так просто, в самый разгар войны, и помешала всем моим устремлениям. Когда