В оковах страсти

ты дотрагивалась до меня, мне хотелось жить вечно, Элеонора…
В глазах его заблестели слезы. Они вывели меня из оцепенения. Я подняла руку, чтобы вытереть их. Он поймал ее, отвел в сторону и сжал так крепко, что мне стало больно.
— Я знаю, чувство вины не дает тебе покоя. И если ты хочешь вытереть мои слезы только поэтому, дорогая, то я все равно буду любить тебя. Твой Бог подарит тебе прощение, которого ты ищешь. Я же давно простил тебя.
Он встал передо мной на колени и положил уже в сотый раз руку на тот рубец, что хранил нашу историю. Бог мой, неужели я была так слепа?
— Фрея, будь ко мне милостива, — улыбнулся он, — ты не сбежишь просто так, ведь у тебя сердце воина, Элеонора Зассенбергская. Если понадобится, я пойду за тобою в ад.
— Мы уже побывали там, Эрик…
Наши пальцы соприкоснулись. Я думала, что разрыдаюсь, когда он поцеловал меня. Лицо мое было мокрым от слез, внутри же у меня будто началось извержение вулкана, который с невероятной силой выплеснул сверкающую горячую лаву в каждый уголок моего тела — мучающий огонь во мне был потушен и тут же разгорелся вновь. Мы обняли друг друга так сильно, как два тонущих человека, выброшенные морским приливом на берег, с трудом переводя дыхание, почти задыхаясь, готовые вверить волне жизнь, только бы она не разжала наших объятий, — чтобы никогда больше не остаться друг без друга, никогда больше. Ни одного вздоха врозь, ни единого удара сердца, ни дня, ни ночи и так — целую вечность.
Будто новый человек проснулся во мне, поднял голову и подставил свое лицо солнцу. Солнцу, которое могло согреть его и в самом глубоком подземелье, и холоде…
— Открой глаза, любимая.
Вино играло в бокале, брызгало в лицо, и на лицах наших тоже играли пурпурные капельки.
— Посмотри на меня.
Я медлила. Может быть, все это лишь грезы, обыкновенная фантазия? На мой лоб опять что-то капнуло, потом на нос, на веки, и наконец губы его коснулись моих дрогнувших губ.
— Ты должна смотреть на меня.
Глаза его излучали такое тепло, которое я никогда и не мечтала увидеть. У меня закружилась голова, и земля стала уходить из-под ног…
— Я хочу есть, а ты?
— Почему… почему ты ничего не ел?
— Как я могу есть, когда ты должна соблюдать строжайший пост, почти голодать? — обезоруживающе заявил он. — Я хотел быть с тобой хотя бы в мыслях. Когда еврей рассказал мне, что на самом деле ожидает тебя там, наверху, я почти обезумел. Я никогда бы не допустил…
— Знаю. — Я нежно погладила головку змеи, изображенной на его руке. — И это было не просто, так преуменьшить серьезность произошедшего, чтобы ты поверил в рассказ.
— И это ты называешь преуменьшить серьезность, умалить значение? — Он схватил меня за уши. — Всякий раз твой рассказ выглядел недостаточно убедительным. А сейчас я хочу есть.
Я перевернулась на живот и посмотрела ему вслед, наблюдая за тем, как он скрылся в проеме скалы. Теплой волной накрыло все мое тело, до самых кончиков пальцев. Солнце выглядывало из-за горы, освещая небольшой пруд. Несколько рыб плескались в воде и, сверкнув чешуей на поверхности водоема, исчезали в глубине. Я медленно перевернулась на спину и стала смотреть в блестящий на солнце воздух. Как всего лишь за мгновение может измениться мир… Я еще чувствовала его близость, ощущала прикосновение его рук к своей коже, я была уверена в том, что каждый вздох имеет свой смысл лишь рядом с ним. Я хотела быть с ним. Как волны прибоя, накатили на меня воспоминания о суде Божьем, о похотливых взглядах мужчин и о черной воде, жадно ожидавшей момента, когда она наконец сможет поглотить меня. Я хотела быть с ним. Боже, голос, который я слышала под водой, чьим он был на самом деле?
Я поспешно уткнулась лицом в подушку. Забыть, забыть, забыть…
— Еврей рассказал мне, что сегодня ты у него съела все. — Эрик с подносом в руках опустился рядом. — В этом ты должна исповедаться священнику.
— Ему не обязательно знать обо всем, — пробурчала я в подушку.
Эрик перевернул меня и положил мою голову на свои колени. Глаза его заблестели в темноте.
— А теперь согреши со мной, любимая.
Заставляя откусывать по кусочку от целого ломтя, он накормил меня чудесным, мягким и ароматным хлебом, который испек немой человек из Каира. Он сам молол муку на ручной мельнице, а тесто доводил до полной готовности в особых глиняных горшках.
— Гм, этот мавр просто мастер! Такой хлеб последний раз я ел при дворе Вильгельма, давным-давно, — вспомнил Эрик и положил мне в рот последний кусок, обмакнув его сначала в кашу с корицей.
Я прикусывала его пальцы зубами, и ему приходилось высвобождать их с силой. А потом мы лежали рядом на рогоже и наблюдали, как рыбы состязаются в ловкости,