В оковах страсти

недавно. От возмущения у меня перехватило дыхание. О небо! Мой отец, как скотину, клеймил его каленым железом! В этот момент мужчина поднял голову. Из-под густых, покрытых кристалликами снега бровей я увидела глаза, которые однажды так поразили меня. Они обдали меня холодом, ничто не напоминало в них ни цвета, ни слова, ни обращения, они не выражали ничего, кроме безликого холода…
«Он не нужен мне, — подумала я, дрожа в ознобе. — Боже милостивый, я не хочу владеть им».
— Я нахожу, что кузнец хорошо выполнил свою работу. — Отец рассматривал красного орла. — Мой двоюродный брат высказывался вчера за то, чтобы оскопить его, но я посчитал это варварством. Мы же не делаем из мужчины осла! Аббат Фулко, правда, был другого мнения, но пока парень принадлежит мне, я решил сохранить ему яйца…
Он насмешливо улыбнулся. Я не могла не заметить, что чужестранец задышал чаще. Отец ткнул его носком башмака.
— Послушай-ка, ты, раб, — начал он, — будешь теперь прислуживать моей дочери. Поклянись, что станешь верно нести свою службу, а при необходимости защищать ее до последней капли крови. Дарю тебе жизнь… но будь уверен, мужик, если ты совершишь хотя бы одну ошибку, ты поплатишься за это!
Он взял со своего кресла тяжелую Библию и сунул ее нормандцу под нос. Я не поверила своим глазам! Отец хотел заставить этого раба поклясться на Библии, как благородного человека?
— Клянись на Библии, что ты будешь служить мой дочери до самой смерти! — прогремел он.
В ответ послышался презрительный смех.
— Jo ne sui tis hom, net u n`ies mes sire!

Незнакомые слова, полные яда и желчи, заставили меня отпрянуть. И он плюнул нам под ноги. Отец размахнулся и с силой ударил пленника в лицо.
— Говори, как тебя научили, не то сгниешь в темнице!
Мужчина покачнулся, но не упал с колен, хотя удар должен был распластать его по полу. Кровь закапала у него из носа и медленно потекла к уголкам губ. Но нормандец даже не пытался вытереть ее. Потом что-то шевельнулось в его искаженном лице… могу поклясться, это напоминало злую ухмылку. Холодные глаза вспыхнули, и он положил связанные руки на Библию, прошипев при этом:
— Клянусь.
Глаза его сузились до щелок. Капли крови свисали с подбородка и одна за другой падали на пол. Мною овладело мрачное предчувствие. Как сургуч, кровь помечала плиты, темно-красная и блестящая, будто ставила печать под ужасной несправедливостью… В смятении я смотрела на нее. Когда он опять опустил голову, казалось, что мерцающий свет свечей оживил знаки на коже его головы: они победно плясали и дергались в кругу. Рука нормандца все еще лежала на Библии, и я видела, как змея обернулась и шевельнула языком змея на Библии, кровь и магические знаки на голове короля эльфов… змея на Библии, Я не твой мужчина. А что, если он вообще не христианин? Змеи и знаки… а что, если это языческие символы? Не христианин — варвар? Я еще никогда не встречала варвара! Змеи на его руках, злые и ядовитые… точно молния, мою голову пронзила мысль: ведь тогда его клятва на Библии не имеет силы!
Не раздумывая дальше, я схватила его длинные пальцы и обхватила их своей рукой. Старинный отклоняющий жест в этой ситуации был абсурден — отец возмущенно засопел, — но в спешке мне не пришло в голову ничего лучшего. Здесь речь шла о власти. Он запятнал Библию ложью, фактически посчитал, что нас можно провести как дураков — этого я не могла стерпеть. Я хотела получить печать этого чужестранца. Здесь и сейчас. Он ошеломленно смотрел на меня, попытался высвободить свои руки. Я крепко обхватила их пальцами и попыталась посмотреть ему в глаза. Он склонил голову набок и не отвел своего взгляда.
— Чужеземец, поклянись жизнью и смертью твоей матери и честью твоего отца, что ты готов ради моего спасения лишиться своей жизни и будешь служить мне верой и правдой…
После этих слов на лице его отразился испуг, и он начал дрожать от гнева. Он резко покачал головой, и я почувствовала его антипатию.
— Поклянись мне.
Капля крови отделилась от его подбородка и упала на запястье. Я взглянула на красное пятно. Казалось, что он благословил отверстие на моей коже, отверстие до самой сути моей души, Боже, не оставь меня своей милостью… Чужестранец следил за моим взглядом, тоже пристально смотрел на каплю. Он возбужденно дышал.
— Клянись! — повторила я настойчиво. — Честью своих родителей клянись. И ты будешь жить. Поклянись мне!
Подняв голову, он взглянул на меня, и тут его правая бровь едва заметно приподнялась, будто он хотел выразить этим свое одобрение тому, что мне удалось перехитрить его.
— Клянусь вам. — Его голос прозвучал мрачно. — Sá hafi brek er beiđisk.

Клянусь