В оковах страсти

бога приходят за ним на восьминогом коне. Только представь себе — конь о восьми ногах! Как же быстро он может скакать! А потом он встречается со всеми другими воинами, и они празднуют эту встречу целый день. И они едят жаркое из свинины, свинью доставляют им прямо туда, где они находятся, и они сами забивают ее, только представь себе!
Она мечтательно накручивала на палец прядь волос. Восьминогий конь, свинья-привидение. Это было очень похоже на него — рассказывать ребенку такие богохульные истории.
— Ты же знаешь, что все это глупости, Эмилия. Ганс был язычником и…
— Ах, если бы он не умер! Он так хорошо относился ко мне! — Слезы заблестели в ее глазах, и она тут же плутовато ухмыльнулась. — А тебе он всегда дерзил, помнишь? Элеонора, я думаю, что ты ему нравилась. Он часто смотрел на тебя во время ваших споров, как будто сожалел о ваших разногласиях. — Она поцеловала меня в щеку. — Думаю, вы стали бы чудесной парой, — печально прошептала она.
Я крепко сжала губы и опять взяла в руку расческу. Какая пара? Здесь сидела будущая супруга господина Кухенгейма в ожидании своей помолвки, а тот, кому принадлежало ее сердце, скрывался в темнице, готовый в скором времени покинуть ее. Вот и все, что ждало меня впереди. Я пригладила Эмилии волосы и, поцеловав ее, пошла к себе.
В воскресенье, через две недели после Пасхи, произошло наконец то, чего я ждала днем и ночью: мастер Нафтали позвал меня в темницу. Майя взглянула на меня с подозрением, когда Герман передал, что я должна спуститься в подземелье, так как лекарь составил для Эмилии новое лекарство и он должен дать мне свои рекомендации. С внутренней дрожью от ожидания скорого свидания вечером в назначенное время я вошла в подземелье. На мой громкий стук открыл сам Нафтали в лабораторной шапочке, держа кельму с порошком.
— Добрый вечер, дитя, — произнес он и приветливо улыбнулся. — Ты очень пунктуальна. Не хочешь ли помочь мне сворачивать пилюли?
От удивления у меня вытянулось лицо, а взгляд уперся в ковер на полу. Как мог он думать о сворачивании пилюль?
— Подожди немного, они еще не совсем готовы. Это недолго.
— А для чего они?
— Он хочет сделать для тебя сюрприз, потерпи немного. Пошли, лучше помоги мне.
С этими словами он вновь повернулся к своим блестящим аптекарским весам и отсыпал на чашу еще чуть-чуть порошка.
— Вот этот ты можешь взять для своей сестры. Принимая его по вечерам, она, возможно, не будет так температурить ночами.
Он обеспокоенно заходил вокруг большого лабораторного стола. На кафедре в необычном беспорядке громоздились книги и фолианты, свеча прогорела до половины. С благоговением перелистывала я страницу за страницей. Ловкая рука делала на них пометки. В другом фолианте я увидела плоды и листья, в третьем — звездное небо.
— Любопытный человек этот Юнглинг, — сдержанно произнес Нафтали. — Целый день он листает мои книги, я почти уверен, что он ознакомился со всеми изданиями моего мэтра и наставника Авиценны! Для него я достал из сундука книгу Альфануса фон Залерно — мое скрытое от посторонних глаз сокровище, чтобы он смог рассмотреть иллюстрации. Он даже разыскал мои записи к каббале — религиозно-мистическому толкованию Ветхого Завета, несмотря на то, что они хорошо спрятаны на полке. — Улыбаясь, он покачал головой. — Видишь? Но невзирая на то что он надоел мне своими вопросами с раннего утра, я — если бы он остался — не желал бы себе лучшего ученика.
Тут раздался скрип весов. Я погладила рукой пергаментную страницу и представила, как Эрик с любопытством склонился над книгами, чтобы до мелочей изучить строение человеческого тела, понять и принять эту информацию — так же, как с любопытством он проскакал на лошади всю Западную Европу, постигая многообразие мира Господнего.
Из пещеры доносилось бормотание. Как бы случайно я прокралась к двери и стала осторожно подсматривать через образовавшееся между притолокой и дверью отверстие.
— Проклятье! Повнимательнее, неотесанный мужлан.
Голос его был неузнаваем.
Я протиснулась сквозь расщелину, чтобы увидеть, что происходит там, внутри, и просто остолбенела. Эрик стоял на коленях на подушке перед жаровней, раздетый по пояс, застыв в странной позе. Тассиа скручивал перевязочный материал. Ловкими пальцами он сооружал из корпий мешочек и начинял его целебными травами, а потом прятал в деревянный ящичек. Но не он привлек мое внимание, а Герман, который, сидя возле Эрика на корточках, пытался сделать что-то на его шее. А потом все же увидела: маленьким напильником он Бог знает уже как долго спиливал железный рабский ошейник, этот страшный символ подавления личности, который надели на Эрика в тот самый день, когда он должен