В оковах страсти

Вы должны быть чистой, чистой безо всяких украшений для господина…
— Это не украшение, благочестивый отец.
Чуть помедлив, я вынула розу из своего мешочка для пожертвований и положила ее ему на ладонь.
— Мне дал ее мастер Нафтали. Он говорит, что она… что она из святой страны. — Я вскинула голову. — Из Иерусалима.
Его холодные глаза изучали меня.
— Так. Из Иерусалима. — Даже не посмотрев, он вернул мне розу и поднялся. — O Deus qui nullum peccatum impunitum dimittit…

Вы потеряли себя, Элеонора. Уж и не знаю, какое колдовство помогло вам в воде, Но сами вы как смиренная отшельница больше не сможете спасти свою душу.
Я злобно посмотрела вслед человеку в черном. Он взял и объявил меня пропащей, хотя сам покушался на убийство. Я бросила веретено на пол и присела на скамейку возле окна. Какая же горничная рассказала аббату о деревянной розе?

Закончился последний вечер моего заточения. Я сидела у окна башни и ковыряла ногтем щербатую стенку. Заперта. Заперта! Временами мне казалось, что при взгляде на запертую дверь я теряю рассудок, и, чтобы не закричать, до боли сжимала пальцы.

Майя и Гизелла считали льняные полотенца, сотканные ими за эти дни. Мое веретено так и лежало разломанным на карнизе. Майя собрала разлетевшиеся части, бормоча себе под нос: «Следующее купит вам ваш милый супруг».
Мастер Нафтали отошел от постели Эмилии.
— Проводите меня до двери, Элеонора, я должен с вами поговорить, — сказал он, и лицо его застыло, словно маска.
Во рту у меня пересохло от волнения. Я поспешно последовала за лекарем вниз по лестнице. На полпути он обернулся и взглянул на меня.
— Сегодня ночью мой пациент покинет замок.
Ища, на что опереться, я прислонилась к холодной кладке стены.
Лицо его помрачнело.
— Вот уже несколько дней он сидит там, внизу, как бог мести, в ожидании часа расплаты, и я уже больше не в состоянии нести ответственность за его поступки, а должен отослать его отсюда, пока он еще не подверг опасности свою и нашу жизнь. — Он схватил мою руку — Пойми меня, Элеонора. Его наружные раны зажили — ему просто необходимо оставить пределы графства. Но прежде он должен сказать тебе слова благодарности с пожеланиями добра и благополучия. Я не хотел допускать этого, но он настоятельно просил меня привести тебя к нему. — Лекарь закашлялся. — И я не смог отказать ему в его последней просьбе.
В голове у меня зашумело. Нафтали встряхнул меня за плечи.
— Ты это знала, девочка, все время ты это знала. Ваши пути должны разойтись. О Яхве, приди мне на помощь, я проклинаю тот день, когда оставил вас наедине…
Он достал из кармана два предмета.
— Это снотворное, которое ты должна подмешать в питье на ночь женщинам и ему, — он кивком указал на стражника у двери. — Тогда тебя никто не услышит. Вот ключ от женской башни. Дождись полуночи и уходи. Стражник в темнице тоже будет спать. — В его взгляде отразилось сочувствие. — Знаешь, жизнь выбирает другие пути, совсем не те, которые нам хотелось бы. — Он нежно погладил мою руку. — Будь осмотрительна.
Дверь уже давно захлопнулась за ним, а я все стояла на лестнице, беззвучно плача и прижимая к груди ключ.
Все вышло очень просто. Я подмешала порошок в ночное питье служанкам и вместе с ними пошла спать. Гизелла затушила лампы, покашляла, как и каждый вечер, над чашей привидений и наконец улеглась. Это она следила за мной, заботясь лишь о том, чтобы чаша всегда была наполнена спиртным. Или Майя, которая уже храпела, лежа кровати. Ровно в полночь, когда колокол на часовне пробил двенадцать, я выбралась из кровати, набросила на себя одежду и накидку и босиком проскользнула вниз по лестнице. Ключ вошел в отверстие сразу, беззвучно повернулся в замке. Через секунду я уже, стояла на дворе. Дождь прекратился, холодный ветер проникал под тупику, ноги мои замерзли. Я остановилась. Скоро я увижу его в последний раз, его лицо с такими дорогими для меня чертами…
Ночное небо без звезд, безмолвные птицы в неподвижном воздухе. Мысль о том, что скоро ничего не буду знать о нем, душила меня, как петля палача, лишала меня воли к жизни — попрощаться с ним и упасть замертво, когда он скроется из вида… Печаль, мучение, физические истязания — ничего больше не чувствовать, никогда, никогда…
Бесконечные дни без смысла в жизни… Я бы привыкла к этому, я, супруга господина фон Кухенгейма, посреди сочных лугов и плодородных косогоров, разодетая в бархат, увешанная