Обессиленный, измученный великан стоял перед ней в грязных лохмотьях. Пленник молчал. Но его жадный, внимательный взгляд вонзался в тебя, словно нож входил в растопленное масло. Кто этот человек? Чем провинился?… На его наголо обритой голове видны какие-то знаки, руки и торс испещрены заморскими символами. Король лесных эльфов, полуживой дикарь, чудище, тролль, языческий колдун… Что скрывает этот безгласный варвар? Самые безжалостные истязания не давали ответа на этот вопрос. Только нежному, влюбленному сердцу удастся приоткрыть эту зловещую тайну…
Авторы: Дагмар Тродлер
Майя застонала:
— Малышка моя, сладкая моя малышка, золотце мое…
Лишившись сил, она рухнула на пол, спина ее дрожала, сотрясаясь в рыданиях. Гизелла тоже не смогла сдержать слез.
Отец поднял голову и рассматривал свою дочь, словно никак не мог осознать, что случилось только что за его спиной. Взгляд его с кровати перешел на меня. «Что здесь происходит? — прочла я в его глазах. — Дети умирают один за другим, и все мои молитвы, мольбы, просьбы, свечи и золотые монеты — напрасны…» Слезы хлынули из его глаз, стекая по щекам и капая прямо на руку Эмилии. На какое-то мгновение я поверила, что они станут той живой водой, которая вернет нашу девочку к жизни.
Патер Арнольд склонился над ней. Два пальца, скользя, коснулись ее вытянувшегося лица и дошли до век.
— In manus tuas, — прошептал он, и ее навсегда остановившиеся глаза скрылись под веками, рот закрылся, чтобы не смеяться больше никогда.
Как дух смерти, патер Арнольд витал над одром Эмилии, черный и тихий, среди слез и жалобных стенаний, дух, который завершил то, чего были не в состоянии совершить скорбящие.
— Deus apud quem omnia morienta vivunt, cui non periunt moriendo corpora nostra sed mutantur in melius.
Его мрачный наряд быстрой тенью пронесся над смертным одром, когда он высвободил руку сестры из моих рук и сложил обе ее руки на груди. Потом он расставил длинные белые свечи вокруг ложа усопшей и отодвинул ковер, прикрывавший одр. В покои проник свет.
— Domine, exaudi orationem meam et clamor ad te veniat!
Трогательная мелодия заупокойных псалмов перекрывала жалобные стенания и, словно птица, парила над суетой.
Патер развел в стороны руки:
— Quia defecerunt dies mri, et ossa mea sicut cremium aruerunt. Similis factus sum pellicano solitidinis, factus sum sicut nycticorax in domicilio. Dies mei sicut umbra declinaverunt, et ego sicut foenum arui.
Трогательные слова, повторяясь, утешали, даже если смысл их не был понятен… Мои губы шевелились автоматически от одного слова к другому, пока не выстроились в цепочку ровных жемчужин. Эмилия лежала передо мной, бледная, со спокойным лицом. Капли святой воды застыли на ее щеках и в уголках глаз. Я была почти уверена, что она вот-вот откроет глаза и спросит меня:
— Что все они делают тут? К чему все это? Я хочу спать, Элеонора. Попроси их выйти.
Я протянула к ней руку.
— Эмилия?
Арнольд заметил это, и я поспешно отдернула руку, смутившись его взгляда.
Из сада в башню доносился теплый голос Нафтали, который тихо пел для моей сестры.
— Ulechaja Metaja, uleaska jatehon lechajej Alma…
Фигуры, мельтешащие передо мной, стали принимать расплывчатые очертания, голову будто сжало клещами, когти вонзились в мои виски. Черные одежды патера закрыли передо мной почти все пространство, сливаясь с мрачными стенами. Свечи тусклым отблеском, дрожа, горели передо мной, превратясь в одно светящееся пятно… Звуки стали приглушенными, ладан заполнил легкие… Земля ушла у меня из-под ног, я оперлась о стену и упала. Никто не поддержал меня.
— De profundis clamavi ad te, Domine! Domine, exaudi vocem meam! Fiant aures tuae intendentes in vocem deprecationis meae! Si inquitates observaveris, Domine, Domine, quis sustinebit?
Я открыла глаза. Рядом сидела Майя и обмахивала меня со всех сторон. Глаза ее были красны, веки набухли. Следы слез были видны на всем ее морщинистом лице.
— Из всех детей, которых я выкормила и вынянчила, ты осталась последней, — хрипло прошептала она. — Почему Бог так жестоко наказывает нас? Почему?
Закрыв лицо распухшими руками, она начала качаться из стороны в сторону и ее усталые плечи поникли еще больше.
— Jehe Schemeh raba mewarach, leAlam ule Almej Almaja!
— Кто-нибудь наконец может заставить еврея замолчать? — прошипел кто-то.
Я осторожно повернула голову. Дверь в комнату была отворена. Пение плакальщиц напоминало мне шум бури, который после небольшой передышки возобновлялся с большей силой и заполнял собой всю башню, прерываемый лишь речитативом моего духовного отца.
— Quia apud te proritiatio est, et propter legem tuam sustinui te, Domine, sustinuit anima mea in verbo ejus.
Забренчало кадило, и стенающие умолкли на секунду, чтобы перекреститься.
Боже, среди других смертных живущий, в смерти не погибающий, а стремящийся к совершенству (наставление душе к Богу) (лат.).
Бог! Услышь молитву мою, вопль мой да придет к Тебе! (Псалм 102,2) (лат.).
Ибо дни мои исчезли, как дым, кости мои обожжены, словно в очаге. Я уподобился сове пустыни, стал как филин на развалинах. Дни мои подобны тени на склоне, иссох я, как трава (Псалм 102; 4,7,12) (лат.).
Он оживит умерших и приведет их к вечной жизни (из каддиша) (др. евр).
Песнь восхождения. Из глубин взываю к Тебе, о Бог! Господь! Услышь голос мой! Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих. Бог, если Ты будешь хранить грехи, Господь, кто устоит? (Псалм 130, 1–3) (лат.).
Да прославится его великое имя в вечности и во веки веков (из каддиша) (др. евр.).
Но у Тебя прощение, дабы благоговели пред Тобою. Надеюсь на Бога, надеется душа моя, на слово Его уповаю (Псалм 130,4–5) (лат.)
