В оковах страсти

мир. Беззубая улыбка, сладковатый запах материнского молока, счастье оттого, что держишь в руках комочек жизни, слышишь его голос, видишь чудо его пробуждения… Мне вспомнились мои умершие братья и сестры. Эмилия, которую я убаюкивала и пеленала.
И почему так угодно Господу, чтобы я обнаружила это в день ее похорон? Одна жизнь угасает, а новая возникает…
Я положила свою руку на живот. Еще ничего не было заметно, но это чудо уже было во мне, Слезы покатились по моим щекам. Мне, как никогда, стал близок и отец этого ребенка, я почувствовала его присутствие, схватилась за голову в глубочайшей растерянности.
— Эрик.
Одно лишь имя, только и всего. Погребенное под обломком ночи, оно выбивалось к дневному свету. Таинственная тень, смущавшая меня на протяжении недель, обрела конкретные очертания. Эрик Воспоминание, болезненное и сладостное одновременно, пробивало себе дорогу глаза голубые, будто цветущий лен, белокурые волосы, в которых играет солнце, смех…
Будет ли ребенок похож на него? Я положила руку на живот, словно желая защитить своего ребенка ото всех передряг в мире, и, сидя на табурете, наклонилась вперед так, что кровь ударила мне в голову.
У Кухенгейма тоже голубые глаза, а волосы — цвета выгоревшей соломы. И выход, по-моему был найден. Белокурое дитя с голубыми глазами, через полгода после заключения брака. Наследник, о котором можно только мечтать. Можно было лгать и дальше. Никто ничего и не заметит, если — я судорожно вздохнула — если свадьбу не перенесут на более поздний срок. Моя свадьба должна была состояться через три недели. Если же ее из-за траура по Эмилии перенесут на месяц, а может, на два или на три, до самой осени, времени года, самого удобного для свадеб, — тогда уже каждый обнаружит во мне развивающийся плод распутства…
Я закрыла лицо руками и заплакала.
— Не нужно, чтобы это видели. Вытрите слезы.
Побледнев от страха, я обернулась. Майя, наморщив лоб, стояла сзади. Майя!
— Ты… ты шпионишь за мной, — в раздражении проговорила я, сжав кулаки. — Это была ты…
— Я служу вам с самого момента вашего рождения, а вы относитесь ко мне с такой неприязнью, — голос ее дрожал. — Я этого не заслужила, фройляйн. Ударьте меня, прогоните прочь, но не считайте шпионкой. — Она подошла ближе. — Шпионит другая. Гизелла. За это она получает от монаха водку и серебро, — прошептала она.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
Майя опустила голову и сжала губы.
— Я принимала у твоей матери все роды, так как же мне не понять, что с вами происходит? Меня просто удивляет, что вы не почувствовали своего положения раньше.
Я протерла глаза, прошептав:
— Что же мне делать? Помоги, Майя!
Она накрыла мою руку своей.
— Сейчас же пойду в лес и соберу можжевельник. Куст за часовней весь в ягодах. Вы примете их с небольшим количеством спорыньи и уже через два дня скинете плод…
— Нет! — вскинулась я.
Не веря своим ушам, моя горничная взглянула на меня.
— Но не хотите же вы сохранить его?
Сохранить. Ребенок язычника, зачатый во грехе, выношенный в одиночестве, бастард, выдаваемый жениху за его собственного ребенка. Ложь всей моей жизни. Вечное проклятие, гарантированное мне. Я с трудом перевела дыхание. Сохранить. Если они докопаются до правды, это принесет смерть нам обоим. Моя рука неуверенно дотронулась до того места, где я когда-нибудь почувствую плод, и я медленно кивнула.
— Но вы же не сможете…
— Я хочу, чтобы он у меня был!
Майя поперхнулась.
— Госпожа… ведь это дитя греха. Страшнейшего греха, вам известно это так же хорошо, как и мне. Бог покарает вас за это, не смилуется над вами…
— Майя, можно сохранить это в тайне до свадьбы?
Она в страхе взглянула на меня.
— Вы хотите… Бог мой, теперь я понимаю. Вы хотите выдать его за ребенка рыцаря. О пресвятая Дева Мария!
— Это возможно, Майя? Хватит времени? — Я схватила ее за руки. — Ты поможешь мне?
— Вы и в самом деле хотите выносить этот злой плод? — Она отшатнулась, умоляюще воздела руки к небу и поспешно перекрестилась. — Сколько же еще бед уготовил Господь Бог этой семье? Будь проклят тот день, в который ваш отец взял в плен этого злодея, тот час, когда он подарил, его вам! Госпожа, призовите на помощь разум, одумайтесь! Отпустите меня в лес за ягодами, и Господь помилует вас. Послушайтесь меня, будьте благоразумной! — Слезы страха покатились по ее морщинистым щекам. Руки судорожно напряглись, будто могли вывести меня на верный путь, уничтожить семя разврата, вытравить ребенка из моей утробы…
— Майя, я в последний раз спрашиваю тебя — ради памяти моей матери поможешь мне? — Мы посмотрели друг на друга, и я ощутила