В оковах страсти

услышала я его бормотание и увидела, как он обхватил голову руками. — Должен ли я покориться судьбе или…
— Давай попрощаемся, Эрик. — Его имя, произнесенное мною за долгое время в первый раз, больно укололо меня. — Дай свою руку…
— Я пойду к графу. Твой отец должен знать…
— Он убьет тебя, — прервала я его.
— Значит, так тому и быть, пусть это станет моей смертью.
— А также и моей, и еврея, — вновь оборвала его я. — Эрик, прислушайся к разуму.
— Ты моя жизнь… — Он подошел ближе, и я увидела, как по его лицу струятся слезы отчаяния. — Я не хочу… Ты призрак, разрушающий мои ночи, опустошающий мои сны, ты охотишься, гонишься за мной и вконец запутываешь мою жизнь. Я не могу без тебя жить, я не могу, не могу. — Он встал передо мной. — Дай мне взглянуть тебе в лицо. Лишь один раз. Позволь взглянуть в глаза, которые воруют мой сон, взгляни на меня, Элеонора. И скажи мне, что ты хочешь стать его, — скажи мне это, откинув накидку за которой прячешься…
Преодолев себя, я откинула накидку.
Голодные глаза, с темными кругами вокруг, застыли в ожидании первых слов, страхом были пронизаны черты его лица. Впервые по прошествии долгого времени я вновь так близко увидела перед собой это лицо, его глаза, почувствовав, как его буквально сжигают тоска и боль сродни моей, — тысячи невысказанных слов, содержащих один-единственный вопрос, от которого решалась жизнь, — его, моя и нашего ребенка, о существовании которого он даже не подозревал.
— Я…
Он задержал дыхание. Я обернулась и провела рукой по лицу. Боже праведный, что со мною стало? Может, заблуждение, охватившее меня, или любовь, слепая и бескомпромиссная?
— Я…
Он стоял предо мной, не шелохнувшись, готовый принять мои слова как приговор, перед которым он склонился, как жертва перед топором палача.
— Я…
Как сможем мы прожить друг без друга?
— Я не хочу его.
Глаза его оживились.
— Ты… ты его не хочешь? Но ведь у него есть замок и золото.
— Мне не нужен замок.
— Тебе не нужен его замок?
— Нет. На самом деле нет.
— А его золото?
— Для меня этого золота слишком мало. И никогда не хватит…
Глаза его заблестели.
— Ты не хочешь его?
— Нет, Эрик.
Солнечное чувство разлилось по мне, оно выплескивалось из моей груди, проходило через все тело так, что я улыбнулась и внезапно стала радоваться этому, как малое дитя.
— У меня ничего нет, даже постели, чтобы переночевать.
От голубизны его глаз у меня закружилась голова.
— Мое сердце с тобой, Эрик. Без тебя я не смогу жить.
Он положил руки на мое лицо.
— Элеонора, возможно, тебе придется спать на сырой земле.
— Мне все равно.
— У меня только лошадь и даже нет слуги.
— Ну так что же?
Он поцеловал меня так, что я задохнулась. Подлокотники скамьи, на которую мы опустились, заскрипели.
— Ты сломал скамью Фулко, — не дыша, прошептала я и крепко прижалась к нему.
Ногой он оттолкнул отломанный подлокотник в сторону.
— Элеонора, я сделаю все, чтобы ты была счастливой, слышишь? Все! — Эрик подвел меня к алтарю, к месту, где располагалось распятие. — Вот здесь, перед ним, перед Белым Христом, я хочу пообещать тебе это, и однажды какой-нибудь священник благословит это обещание. Я люблю тебя.
Дверь церкви заскрипела. Эрик выпустил меня из своих объятий, прислушался. По каменному полу раздались шаги.
— Твой духовный отец, — прошептал он мне. — Я буду ждать тебя у еврея…
Прокравшись за колонну к скамьям, он исчез в темноте. Шаги приближались, послышался шорох одежды. С бьющимся сердцем я вновь подошла к своей молельной скамье. Накидка опять покрывала мое лицо.
Вскоре патер Арнольд вновь появился передо мной.
— Мне показалось, будто я слышал какой-то шум. — Он с любопытством взглянул на меня. — Паломник ушел?
Я кивнула в надежде на то, что он не заметит разломанного подлокотника в алтарном помещении.
— Я не видел, как он уходил.
— Он ушел довольно быстро.
— На улице уже темнеет, и о вас спрашивают. Ваш отец заботится о вашем благополучии, равно как и ваш жених. Не хотите ли пойти со мной, фройляйн?
— Я не хочу появляться на людях. Позвольте мне помолиться еще, патер.
— Ну что же…
Дверь за ним закрылась. Я поспешила к алтарю и подняла подлокотник О Господи, что мы наделали… Губы мои были горячими и распухли, и я уже почти ждала того, что кулак Господень опустится на меня здесь, перед алтарем. Распятый Христос взирал на меня с креста. Мои щеки, моя шея, руки, грудь — все части тела, к которым прикасался Эрик, горели под его взглядом. Я спрятала подлокотник под скамью. Единственное, чего