В оковах страсти

но вы все же верили еврею! Вы глупец!
Резким, словно клинок ножа, был голос бенедиктинца, и полным ненависти.
— Он соврал вам, Альберт, так же, как соврала вам и ваша дочь. Он никого не сжигал, а вместо этого залечивал раны варвара, готовя его к побегу. И у меня есть тому доказательства.
— Доказательства? Какие доказательства? Брат, не шутите со мной…
— Время шуток прошло, Альберт. Мы нашли железный ошейник раба. В покоях вашей дочери. Дорогой друг вашей молодости обвел вас вокруг пальца!
— Еврей… убийца Христа… старый черт… — Голоса говоривших это едва можно было различить. — Обманщик, обвел вокруг пальца…
— Обвел вокруг пальца! Я не могу в это поверить… обвести вокруг пальца меня, своего благодетеля! — Отец с трудом выговаривал слова.
Слезы гнева и ярости потекли из моих глаз… Гизелла обнаружила и вскрыла мой тайник!
— И это еще не все, Альберт. Глупец, вы даже не догадываетесь, что происходит на вашей земле! — Аббат выдержал одну из своих томительных пауз. Зашелестела мантия. — Язычник ограбил тебя. — Он сделал шаг. — Язычник обесчестил вашу дочь.
Кто-то из присутствующих сделал судорожный вздох.
— Когда?
Невысокая скамья затрещала под моим отцом.
— После суда Божьего. После того, Альберт. Он совершил это после суда.
Воцарилась тишина.
— Откуда вы это знаете? — Отец ударил кулаком по столу — докажите мне это сейчас же, здесь, на месте, или я…
— Если вам это угодно, то можете послать за моим свидетелем. Он стражник в вашем подземелье, ваш палач, которому я сунул несколько монет, с тем чтобы он во все глаза следил за тем, что происходит вокруг.
Стражник!
— Он видел все, совершенное прелюбодеяние было сразу заметно по их едва прикрытым телам, грех буквально отравлял, заражал воздух там, где она проходила. Позволь узнать, потеряла ли она невинность с одним неверующим, а может, с двумя, а может быть, даже с немым черным сатаной?
— Вы слишком далеко зашли в своих разглагольствованиях!
— Позвольте же себе поверить! Пусть она опять раздвинет ноги, чтобы мы смогли увидеть срам.
Его ненависть ко мне поднималась вверх, холодная и скользкая, как саламандра.
— Брат, пожалуйста. Мы… мы должны… должны выслушать ваши упреки в отношении моей дочери.
Отец сдерживался с трудом, я слышала его тяжелое дыхание, чувствовала его мучения, ведь ему приходилось выслушивать обвинения в присутствии свидетелей.
— Ах, Альберт, вы бы только видели ее в монастыре. Как она смотрела на него, умоляла меня на коленях, хотя он вовсе не был мертв, а жив. И я принял ее! Господь накажет меня за мое мягкосердечие. Она целый день была с этим животным в лесу — он сделал ее подневольной! И потом… — Аббат вновь выдержал паузу. Присутствующие затаили дыхание. — Язычник опять здесь. Язычник находится в вашем замке!
Стало очень тихо. Было слышно, как кто-то кашлянул. Отец с жадностью выпил что-то, как бывало всегда, когда он сильно волновался…
— Он здесь? — Отец нервно поперхнулся. — Здесь? В моем замке? — Я услышала, как он поднялся и забегал вокруг стола. — В крепости? В моей крепости?.. Это злая шутка, брат. — Невозможно! Все входы постоянно охраняются, благочестивый.
— Он здесь, Альберт.
Голос Фулко прозвучал тихо и угрожающе.
— Он был в вашей часовне. Переодетый, словно Христос, в мантии благочестивого паломника, шедшего от гроба апостола. В часовне он встретился с ней.
— С кем?
— С кем? С вашей дочерью, Альберт. С вашей Богом и всеми святыми оставленной дочерью.
— О Всевышний! — Отец застонал. — Будь проклят тот день, когда я оставил в живых этого сына разврата!
— Слишком поздно, Альберт! Время молитв тоже миновало — Бог больше не внемлет твоим мольбам! Сейчас он хочет слышать бряцанье оружия… Железо на железо, окрашенное кровью, и треск огня, когда он сжирает пергамент и человеческие кишки.
— Что я должен сделать, брат? Посоветуй мне, помоги! — послышался горячий шепот отца.
— Пусть льется кровь, граф. Вы же знаете, как строг закон к женскому позору. Лишь потоки крови могут очистить вас и только вас, Альберт.
— Но моя дочь…
— Она запачкана, Альберт! Язычник обесчестил ее — вы больше не сможете спасти ее! Душа вашей дочери потеряна навечно! — Послышались два глухих шага, потом заскрипел стол. — Убейте ее! Освободите себя от позора, граф, убейте и ее и его.
— Я… я должен убить свою дочь? Нет, брат, я не принесу в жертву свою дочь! — Кулак отца загрохотал по столу — Вы не заставите меня совершить такое! У меня осталась одна дочь!
Я перехватила руками горло. Трудно стало дышать. Не хватало воздуха. Может быть, оттого, что так