В оковах страсти

святой Гертруды. Растирая горящее лицо, я встала, чтобы зажечь эту свечу о другую. Лицо Эрика стало неестественно бледным, когда я вернулась к скамье. Я почувствовала его отчаяние.
Непобедимый до вчерашнего дня, он потерялся перед возникающей между нами болью, как маленький ребенок
— Помолись о моей душе, Элеонора…

Когда мы вышли из церкви, ночь уже накрыла город своим черным покровом. Жизнь на улице замерла, в хижинах и домах стояли дымящиеся котлы с супом, а по полям и пашням вокруг церкви шныряли в поисках падали бездомные собаки. Мы шли по следу повозок вдоль земель общественного пользования. Эрик обернул меня своей накидкой, накинул на голову капюшон. Его правая рука лежала на моем бедре, время от времени, приподнимая меня, он помогал преодолевать самые большие кучи вязкой грязи. И все же я чувствовала, как сырая земля и навоз размазывались по ступне сквозь голые кончики пальцев.
Подол моего черного траурного платья намокал все больше и больше и бил по ногам, всякий раз обдавая холодом. Мы молча прокладывали себе дорогу через болото, издававшее отвратительный запах. Эрик без труда нашел наш дом, хотя тьма была кромешная. Как добропорядочная вдова, наша хозяйка не держала Трактира, зато фонари соседнего кабачка освещали небольшой аккуратный дворик. В комнате, где путешественники собирались, чтобы поужинать чем-нибудь горячим, еще горел свет. Эрик помог мне одолеть внешнюю лестницу, ведущую в нашу комнату, и отправился на поиски хозяйки. Я слышала, как он разговаривал с кем-то на ступеньках, как потом заторопился и то, как наконец раздался звон монет. Пока он не вернулся, я свернулась, как была, вся грязная, клубком на мешке соломы и закрыла глаза. Демоны больше не терзали меня…
Я проснулась от шума — на ступеньках дома бранились слуги. Они тащили чан для купания, уже наполненный до половины горячей водой, в комнаты.
— Если расплескаете воду, то принесете еще один чан. Я плачу вам не за пустой.
В дверях, скрестив руки на груди, стоял Эрик. Один из слуг мрачно взглянул на него, пробормотав что-то вроде: «Покарай, Господи, всех чужаков». По лестнице кряхтя взбиралась служанка. Она принесла два ведра воды и опрокинула их в чан. Последней появилась в дверях Анна.
— Чтобы вы были всем довольны, благородный господин, я пришлю прислуживать вашей даме свою дочь, — улыбнулась она, а рука ее при этом ощупывала на поясе кошель, наполненный деньгами. Служанка фартуком вытерла пот со лба и уставилась на небольшую кучку грязной одежды, из которой странным образом выглядывала я. Она неохотно уступила место Анне, которая, кое-как протиснувшись в узких покоях, положила на край стола толстый кусок мыла.
— Смотрите, я даже раздобыла миндальное масло, его налил мне Магнус Шпеционариус, хотя его лавка еще не открылась, — прошепелявила она, взглянув на Эрика.
— Не сомневаюсь.
Эрик отобрал у нее глиняную бутылку и выпроводил всех за дверь. Закрыв ее на засов, он обернулся.
— Неужели я настолько грязна, чтобы ты нес такие расходы? — тихо спросила я.
Он подошел ко мне, вытащил обеими руками из кровати и уткнулся носом в мою шею.
— Христиане, когда носят траур, не моются, — заметила я.
— И как долго ты носишь траур?
— Слишком долго.
— Давай представим, что траур можно смыть, Элеонора. Будто его можно утопить в мыльной воде и увидеть, как она смывает прошлое, давай попробуем, дорогая…
Я встретилась с его взглядом, полным тоски и отчаяния, и поняла, что он подразумевал подо всем этим. Он стянул с меня остатки моей одежды и, сморщив нос, выбросил ее из окна.
Я поспешно попыталась снять железный пояс, чтобы он не заметил его, но было уже поздно.
— Я-то думал, что время железных ошейников давно прошло, — пробормотал он. Пояс с хлопаньем расстегнулся. Он осторожно взял его в руку. — Ты наденешь его опять?
— А разве время епитимьи уже закончилось?
— Это называется епитимьей, когда уродуется и калечится тело?
Сарказм в его голосе жег сильнее загноившихся натертых поясом мест, когда на них попадала мыльная горячая вода. Стиснув зубы, я крепко держалась обеими руками за край чана. Эрик опустился перед чаном на колени.
— Ну давай, Элеонора, произнес он. — Я держу тебя.
Этой ночью мыло растворило грязь, а заодно и оцепенение и сдержанность, которые, казалось, возникли между нами… И когда от воды уже перестал подниматься пар, кожа его заблестела, как лунный свет на ночном лугу. В неверном свете масляной лампы на его спине бесились и буйствовали домовые, перепрыгивая через рубцы и складки кожи, играя