В оковах страсти

волосы. От него исходили запахи клоаки и скотного двора.
— Пожалуйста, принеси ему что-нибудь, — попросила я.
Взгляд Эрика ничего не выражал. Он молча отправился выполнять мою просьбу, захватив с собой грязную одежду. Не прошло и получаса, как он вернулся.
Сидя на скамейке, Герман с жадностью поглощал еду. Она падала на одеяло, тогда он подхватывал ее грязными руками и вновь запихивал себе в рот. Мы с Эриком, примостившись на скамье, наблюдали за ним.
— Ты это предчувствовала, правда? — прошептал он вдруг. — Ты предчувствовала, что что-то произойдет? — Он рукой провел по моей спине. — Я заметил твой страх последних дней, дорогая.
Мой страх…
— О-о-х, теперь мне лучше, — простонал наш гость, отодвинув от себя миску.
Ничуть не стесняясь, он вытер пальцы об одеяло.
— Ну, если уж теперь ты сыт, не можешь ли открыться мне, что ты здесь делаешь? — Голос Эрика звучал вовсе не дружески. Чтобы унять его, я положила ему на колено руку. — Я вовсе не намерен был приглашать тебя.
— Никто не приглашал меня, господин, — прервал его Герман, — и все же я пришел к вам, потому…
Рыдания стали душить его, мешая говорить, и он отвернулся, чтобы скрыть слезы. И я не осмелилась встать, чтобы утешить Германа…
— Не будь бабой! Говори, в чем дело! — приказал ему Эрик.
— Мастер… — Его голос стал тише. Сердце мое бешено забилось, голова закружилась. — Они взяли его под стражу и повезли в Кёльн, о госпожа, они заковали его в цепи!
— Почему они схватили его, говори, почему? Почему, Герман?
Герман упал передо мной на колени. Его грязная рука обхватила мое колено, и я едва понимала то, что он говорил.
— После того как вам удалось бежать, аббат вынудил вашего отца посадить еврея в тюрьму, потому… потому что они обвинили его во всем. Послали сообщение архиепископу, на следующий день приехал один из его наместников и забрал мастера с собой… в цепях.
Герман встал, закрыл лицо руками.
— Что они намерены с ним сделать? — Эрик присел на корточки перед плачущим Германом, взял его за руку. Я вспомнила, какую неприязнь испытывал Герман к Эрику.
— Они говорят, что хотят устроить над ним судебный процесс — из-за его колдовства и лжесвидетельства.
Время от времени тишину прерывали его рыдания и беспомощное сопение.
— Он все знал, — беззвучно пробормотала я.
Эрик сел возле меня.
— Еврей, который в Кёльне обвиняется в лжесвидетельстве, будет приговорен к смерти, — хрипло сказал он. — Говорят, что архиепископ очень строг.
Я смотрела в одну точку. В голове проносилась сцена за сценой. Огненный дракон, огонь, умирающие, смерть и порча. Огонь. Черный кафтан Нафтали, как трепещущий флаг, не выходил у меня из головы, холодные подагрические руки, на которых можно было посчитать каждую косточку в отдельности, черные глаза, которые знали истину, — он все знал с самого начала. Все. Я закрыла лицо руками. Нет, это не сон…
— Проклятье! Но можно же что-то сделать! — Эрик вскочил и нервно заходил по комнате. — Что-нибудь… Что-нибудь… О Тор, я не могу оставаться здесь, ничего не делая.
— Леви Ауреус говорит, что еврейская тюрьма находится в доме казначея, — прошептал Герман.
— Откуда ты знаешь Золотого еврея?
Герман съежился от произнесенных со злостью слов.
— Откуда ты его знаешь, ты что, оглох?
— Он… он управляет деньгами мастера. Несколько раз я бывал с ним в Кёльне, где мастер занимался своими делами. И мы жили в доме Леви Ауреуса. Леви Ауреус сказал мне, где я могу найти вас.
— Ты украл у нашей лошади корм, жалкий бродяга. И ты…
— Прекрати, Эрик. Прекрати. — В голове моей стучало так, что хотелось закрыть глаза. — Мавр тоже здесь?
— Тассиа добровольно сдался, чтобы остаться с мастером. А я смог бежать. Я скрывался в лесу. Ночью я пробрался в лабораторию и достал из тайника медицинский саквояж Нафтали. Все остальное было разрушено и сожжено дотла, не осталось камня на камне, они забрали с собой даже сундук с фолиантами. — Он вздохнул, сидя у моих ног. — На следующее утро в подземелье проникли графиня и ее горничная, и они совали свой нос во все углы… Из их разговоров я и узнал, куда увезли мастера. И я тут же собрался в дорогу. — Потом Герман взглянул на Эрика. — Я не вор, господин. А овес я брал, потому что был голоден, но я оставил лошади половину. Я не вор, как вы.
Рука схватилась за рукоятку кинжала, металл засверкал в свете свечи. Я не смогла произнести ни слова, онемев от страха за дерзкое высказывание Германа. Чуть помедлив, Эрик покинул комнату. Он не вернулся. Я заламывала руки, плакала, обзывала Германа дураком и болваном и тут же просила его разыскать Эрика.