В оковах страсти

пропустили меня.
Он поник головой, крупные слезы потекли по его щекам. Я пододвинулась к нему поближе и положила на его плечи руку
— Что произошло потом, Герман? Как ты нашел его?
— Это было так просто… — Он с отчаянием взглянул на меня. — Так просто попасть к нему, просто, но то, что я увидел… Госпожа, я не могу говорить об этом, я не могу…
— Постарайся, Герман.
— Они пытали его. Часовой прошел вместе со мной в тюрьму и рассказал о том, что они с ним делали. Били розгами и веревкой, выдирали ногти, жгли ноги и руки.
Я встретилась со взглядом Эрика и прочитала в глазах невысказанный ужас. Каждое слово — как удар. Нафтали. Нафтали!
— А что с немым? Ты видел Тассиа?
— Он лежал в углу и не шевелился. Не знаю, был ли он еще жив. Мастер подполз к решетке, когда мой проводник оставил меня одного. «Всмотрись в меня, маленький монах, — говорил он. — Так выглядит колдун. Вглядись хорошенько…» — Герман задыхался от охватившего его ужаса. — Он едва мог говорить, но узнал мой голос. «Уходи, мой мальчик, — произнес он, — тут тебе не место. Свой путь я должен пройти до конца один». А потом благословил меня так же, как благословил вас. — Его узкая рука пыталась найти меня. — Завтра… завтра они ослепят его.
Я сидела и не в силах была даже пошевелиться. Меня будто прокололо изнутри чем-то, и тело обмякло… Ослепить… Глаза, которые могли читать по звездам, которые, словно луч света, могли видеть будущее… Ослепить…
— Что им от него нужно? Что ждет его?
Герман поднял голову.
— Вам не следует слышать этого, госпожа.
— Скажи нам, что тебе известно, Герман. Скажи нам это.
У меня взмокли от волнения ладони.
— Завтра в полдень… — прошептал он. — Завтра в полдень они хотят сжечь его со всеми его фолиантами…

Я проснулась. Меня окружала темнота, угрожающая чернота. Я сбросила одеяло. Глаза мои опухли, трудно было дышать носом. Живот мой казался огромным, больше в два раза, чем обычно. Я ощупала его, нет, он был таким же, как и всегда. И боль, старая, знакомая, что мучила меня днем, все еще не отпускала меня, размахивая внутри отравленным копьем. Крик раздался в моих ушах, пронзительно-резкий, я зажала уши, я задыхалась…
— Тихо, любимая… — Кто-то взял меня на руки и держал крепко. Вода смочила мои губы, охладила распухшие веки. Удары сердца рядом, влажная кожа… И все это — жизнь.

— Если вы встанете, боли не прекратятся, госпожа. — Карие глаза Германа внимательно изучали меня. — Вам необходимо лежать. Мастер… мастер тоже посоветовал бы это…
— Майя, — пробормотала я, съежившись на краю кровати. Запекшаяся кровь царапала бедра. Что-то глухо сверлило низ живота. — Майя…
— Может, я смогу помочь? — прошептал Герман и стал рыться в углу, где он прятал прикрытый платком медицинский саквояж Нафтали.
Я не осмеливалась встать из страха, что мое тело обмякнет, сдуется, как свиной пузырь, в котором прокололи дырку. Я подтянулась ближе к краю, упершись коленями в льняное постельное белье, чтобы продержаться до того момента, когда подоспеет помощь.
Герман открыл саквояж и вытащил на свет Божий маленькие мешочки. Он невнятно бормотал, будто разговаривая сам с собой, что-то искал в мешочках, наполненных листьями и почками, нюхал их, рассматривая на пальцах, пока не нашел то, что искал. Из двух мешочков он высыпал в чашу с вином листья и протянул мне.
— Только обещайте мне успокоиться. Не знаю, поможет ли это средство, мы можем только ждать результата. Я хочу помолиться за вас. Прости меня, Господи, если…
— Молись за меня, Герман, молись.
Под покровом одеяла я наложила крест с верхней на нижнюю часть живота, туда, где терзала боль, и кончиками