В оковах страсти

в шею, прямо на моем же гробу.
Он отвернулся, и блеск в его глазах погас. То, что поначалу доставляло мне удовольствие, оказалось пустым, беспочвенным и холодным. Он равнодушно пожал плечами.
Я медленно откинулась на спинку кресла, рассматривая его. С той охоты я больше не разговаривала с ним. Из моей запланированной прогулки за стены замка так ничего и не вышло. Я наблюдала за ним издали, когда он ухаживал за лошадьми или вез на себе тележку с грузом для других конюхов. Можно было впрячь в нее осла, но мужикам доставляло удовольствие таким образом мучить варвара. Они наносили ему удары, толкали, а когда он защищался, затевали очередную потасовку. Жить у нас было тяжело. Свет свечи отражался в его испачканных волосах. Не странным ли было то, как быстро забылось, что раб тоже человек!
— Не беспокойтесь, фройляйн. — Он вновь взглянул на меня. — Ваша столь недолгая жизнь никогда не смогла бы успокоить моей жажды мести. — Он сложил руки на груди так, будто хотел заковать их в кандалы, чтобы они не покарали его за ложь. — А месть — хорошая причина для того, чтобы жить дальше.
— Хорошая причина, — прошептала я.
Было страшно. Я вновь осмелилась окунуться в голубой омут его зрачков и обнаружила пустоту печали, какую мог испытывать лишь человек, лишенный родины, тот, кто навсегда похоронил надежду на возвращение домой. Но за этим морем слез я почувствовала железную волю. Как оснащенные тисками ворота за перекидным мостом, волю, способную перенести все — страдание, боль, оскорбления, унижения, — он видел перед собой цель. Месть была причиной желания жить.
Почти одновременно мы опустили глаза и стали смотреть в разные стороны.
— Ну, выполняйте же свою обязанность, наказывайте меня, графиня, — проговорил он.
Я вынула из кармана своей тужурки фигурку которую нашла на дворе, и пальцами держала ее на небольшом расстоянии от себя.
— Что это? Не из-за нее ли произошла потасовка?
Ганс поднял голову, растерянно глядя то на меня, то на фигурку, будто не мог поверить в то, что я посмела схватить ее, — ожидая увидеть, как меня разразит гром, и несколько поспешно протянул за ней руку и, едва не потеряв равновесие, схватился за мое кресло, чтобы не упасть. Я чуть отклонилась в сторону.
— Скажи сначала, что это.
— Один, — тихо донеслось в ответ.
— Один это что?
— Это бог, которому я молюсь.
Я держала предмет над пламенем свечи. Он дерзко ухмылялся, уставившись на меня единственным глазом. Итак, его бога звали Один, и этот бог строил рожи.
— И это бог? — недоверчиво рассматривая фигурку, спросила я. — Это… это отвратительно, ни с чем не соизмеримо.
— Отдайте, пожалуйста, его мне.
Удивленная тем, как звучит его голос, я взглянула на него. Мое замечание насчет божества, казалось, ничем не задело его.
— Ну а овощи? Почему они забрасывали тебя овощами? Зачем?
Ганс взглянул на меня с вызовом.
— У меня не было ничего другого, что я мог бы ему дать. И я просил о придании мне силы и терпения, чтобы я смог перенести все, что уготовано мне судьбой. — С этими словами он поднялся с колен и посмотрел мне прямо в лицо. — Вы забрали у меня все, госпожа. Оставьте хотя бы молитву.
В отблеске свечей гнев исчез из его глаз, сменившись печалью и тоскою. Неожиданно мне стало стыдно, и я вновь посмотрела на деревянную фигурку, чтобы не встречаться с ним взглядом. Я вспомнила патера Арнольда. Кто знает, что еще может выкинуть этот варвар вдали от своего мира — языческий бог в нашем мирном замке! За несколько недель патер буквально прожужжал моему отцу уши о том, что язычника следует окрестить, чтобы не навлечь на всех нас порчу.
Нет, Господь Бог не сможет назвать хорошим делом то, что мы держим у себя неверующего, он покарает нас… Лучше я брошу фигурку в огонь, у меня было такое ощущение, словно она жгла мне пальцы! Мне следует исповедаться патеру: я запятнала себя тем, что прикасалась к языческому демону. И все же мне было жаль чужеземца. Он опять опустил голову и переминался с ноги на ногу. Рубаха клочьями свисала с плеч, обнажая выжженную славу герба Зассенберга — орла.
— Вы забрали у меня все, — снова сказал он.
— Кто ты? — тихо спросила я и наклонилась вперед, чтобы заглянуть ему в лицо.
Он поднял голову. Долго и загадочно вглядывался в меня, потом покачал головой. И я уже знала, что он всегда будет молчать. Я откинулась на спинку кресла и вновь стала рассматривать резную фигурку. Чем дольше я держала ее в руке, тем меньше она пугала меня.
— Ты сам это сделал? Ты умеешь вырезать из дерева красивые вещи?
Ганс кивнул, не проронив ни слова.
— Не смог бы ты что-нибудь смастерить для моей младшей сестры? Что-нибудь симпатичное?