В оковах страсти

же мне противостоять ему. — Мне… мне этот крест не нравится…
Он отпустил крест и сделал большой шаг назад.
— Он принадлежит мне!
Я вытаращила глаза.
— Тебе?
Его глаза засверкали. Он поднял оба кулака. Сердце мое бешено забилось.
— Его у меня отобрали! — прошипел он сквозь зубы. Трясущимися пальцами, будто парализованная его взглядом, я расстегнула застежку и хотела вернуть ему цепочку. Ганс взглянул на украшение в моей руке.
— Оставьте это, — бросил он.
— Но…
Я не могла продолжать. Кончиками пальцев он взял подвеску и поднес ее прямо к моему носу.
— Украшение испорчено, разве не видите сами? Вы сделали из него крест. Что мне делать с этим крестом? Моим амулетом был Мьелнир, молот бога грома и плодородия, а вы его разрушили. То, что получилось из амулета, теперь не имеет для меня никакого значения. Черт возьми, да делайте вы с этим, что вам заблагорассудится.
Растерянность на моем лице, кажется, помогла ему осознать, что я не могла взять в толк, о чем он говорил. Смягчив тон, он продолжал:
— Постарайтесь понять меня, госпожа. Вы поклоняетесь кресту, на котором был распят Иисус Христос, и крест этот для вас свят. А если у вашего креста сломали бы верхушку, то есть поступили бы так, как, к примеру, поломали мой молот, из которого вы сделали крест? — Он поймал мою руку и вложил в нее подвеску. — Носите этот крест. Это чистое, хорошее серебро с гор моей родины, оно украсит вас.
Я смущенно взглянула на него. Я была абсолютно уверена в том, что отец умышленно дал указание изменить форму подвески. Может быть, для того, чтобы благословение Господне проникло в украшение. А возможно, для того, чтобы тот, кому оно принадлежало раньше, до сих пор не рассказавший о себе, лишний раз вспомнил о своем поражении. Не Фулко ли подсказал ему эту идею? Отец был не из тех, кто мог таким изощренным способом издеваться над людьми. Бог грома и плодородия. А теперь крест. Я могла понять гнев Ганса. Но меня не покидало неприятное чувство при мысли о том, что я ношу на груди предмет, когда-то олицетворявший языческий символ, хоть тот и был окроплен святой водой…
Несмотря на все мои тщательно скрываемые попытки, для меня так и осталось тайной, что же все-таки произошло в монастыре, когда там работал Ганс. Один раз он даже вернулся в кандалах. Говорили, будто он набросился на аббата и, как зверь, вцепился ему в глотку. После этого происшествия отец приказал заковать его в цепи во дворе замка и два дня продержал его голодным, на холоде под дождем. Когда с наступлением темноты я прокралась к нему, чтобы спросить, что же все-таки произошло, Ганс уклонился от ответа. Даже хлеб, принесенный мною, он взял не сразу.
— И что вы теперь потребуете за это?
Моя маленькая лампа колыхалась на ветру. Дрожа от холода, я поплотнее натянула на плечи шерстяную шаль.
— Ничего, Ганс. Это называется благотворительность.
Он тихо рассмеялся.
— Христиане используют благотворительность, чтобы искупить свои грехи и уже безгрешными предстать перед своим Богом, не так ли? — Цепь забренчала, когда он осторожно взял хлеб из моих рук. — Искренне желаю вам оказаться на этом месте, девица.
Покидая двор, я чувствовала себя задетой за живое. На следующий день я попросила отца отпустить Ганса. Но лишь когда и Эмилия стала умолять о том же, отец распорядился спять с моего слуги цепи. После этого интерес к физической силе раба совершенно пропал. Многие жители замка обходили его стороной. Отец пытался даже воспрепятствовать моим прогулкам в его сопровождении, так как боялся за меня.
Были ли для этого основания? Ганс, конечно, презирал меня, ведь я была дочерью его истязателя. И кусок хлеба, который я принесла ему в ту ночь, наверное, комом стоял у него в горле. Но когда я понаблюдала за тем, как он обходится с лошадьми и один раз даже водрузил на спину одной из лошадей маленького мальчика, я совершенно уверилась в том, что мне не стоит его бояться. Разве он не давал клятву на Библии?
Ни за что на свете я не хотела отказываться от своих прогулок за пределы замка и пропускала мимо ушей все предостережения отца, Майи и патера Арнольда. И когда я напомнила отцу о нашем уговоре, то желание любой ценой узнать имя чужестранца перевесило тревогу за жизнь дочери; он оставил меня в покое. Ганс же хранил молчание. Однако мне показалось, что ему доставляет удовольствие выезжать за пределы замка. Один или два раза на его лице даже промелькнула улыбка, когда он думал, что я не смотрю на него. Но как я ни старалась, мне так и не удалось пробить стену его молчания.
И лишь моей сестре Эмилии удалось найти подход к несловоохотливому чужестранцу. Весной, когда чуть потеплело, она стала чувствовать себя лучше. Почувствовав