В оковах страсти

не может ждать?
— Графиня, по вашей манере ругаться я узнал бы вас даже в темноте. Кто вас этому научил? — Он тихо рассмеялся. — Пойдемте на конюшню. Вы слишком легко одеты и можете простудиться.
С этими словами он развернулся и пошел прочь. Я вздохнула. Нельзя же все время ругаться. Свой башмак мне все равно не найти в темноте. Кроме того, у меня не было никакой охоты копаться в навозе. Итак, мне ничего не оставалось, как на цыпочках идти за Гансом. О Пресвятая Дева Мария, какой же холодной была земля! Много позже до меня донесся шум с той стороны, куда он пошел, — осмелится ли он посмеяться надо мной?
— Вы ходите зимой босиком? — спросил он. В темноте ночи его было практически не видно, но я знала, что у Ганса глаза кошки.
— Я потеряла башмак, — ответила я, изо всех сил стараясь произнести это с достоинством, и еще выше приподняла края своей юбки.
— Я знаю, где, — сказал он, бесцеремонно схватил меня в охапку и пронес последние несколько шагов до конюшни. Кровь ударила мне в лицо, но, к счастью было так темно, что он не заметил моего смущения. Я будто одеревенела в его руках, онемев, как послушница в неловкой ситуации… Придя в помещение, где хранились седла и прочее снаряжение для лошадей, он поставил меня на пол и зажег лучину, прежде укрепив ее специальным держателем на стене. Мерцающий свет отражал наши тени на стене, зловеще искажая их.
— Что за тайна, ради которой ты притащил меня в конюшню? Придумай причину поуважительней, иначе…
— Иначе что? — дружелюбно поинтересовался он.
Я подавленно молчала. И мне стало не по себе от страха. Среди ночи сидеть с мужчиной в конюшне было неслыханным легкомыслием и, кроме того, небезопасно, я ведь вовсе не знала, что у него на уме. Пав духом, я потирала локти. Если бы отец узнал об этом, то избил бы меня до полусмерти. Во все щели в комнате задувал ветер. От моей испачканной в навозе ноги дурно пахло. Мне очень хотелось вернуться в свою постель. Ганс покопался в своем углу и вытащил какое-то тряпье.
— Вот. Оботрите ногу.
Чуть помедлив, я взяла протянутую им тряпку и терла пальцы стопы. Наклонив голову, Ганс наблюдал за мной.
— Элеонора. Милое имя. Кто вас так назвал?
— Меня нарекла им мать, — поведала я, с чувством омерзения оттирая от навоза пальцы. — Она родом из Нормандии.
Он, прислонившись к стене, сполз на корточки и наклонился вперед.
— Нормандка? Ваша мать — нормандка?
Я кивнула, не удостоив его взглядом.
— Она из рода Монтгомери, если это о чем-то тебе скажет.
Он неожиданно улыбнулся.
— Монтгомери. Конечно, это кое о чем говорит мне. Знатная, аристократическая фамилия. Благороднейшая кровь Нормандии. Но ваше имя англосаксонского происхождения, правда?
Небрежно прислонившись к стене, он стал разглядывать меня сквозь прикрытые веки.
— Как можно было назвать такую женщину, как вы, таким именем? — вызывающе произнес он.
Возмущенная его тоном, я разозлилась.
— Что ты хочешь этим сказать?
Он чуть смутился.
— Только то, что ваше имя более подходит скромной девушке, а не той, которая по ночам бродит во тьме и ругается, словно конюх, не прикрывая платком неприбранную голову, — дерзко бросил он мне. — Это имя совершенно вам не подходит, будь вы трижды из рода Монтгомери!
— Ты обнаглел окончательно! — прошипела я. — Ненавижу тебя!
Глаза его засверкали.
— Вот и хорошо, — сказал он, — хорошо, Элеонора фон Зассенберг. Очень хорошо. Кто ненавидит меня, того и я не уважаю.
Голос его был удивительно спокоен. В воздухе же чувствовалась пугающая агрессия, острая, как меч. Мне больше невыносимо было видеть выражение его лица, я вскочила, споткнулась, потеряв второй башмак. Слишком уж далеко зашел он в своем хамстве, это может стоить ему головы! И как уже не раз, я пробежала мимо него, чтобы больше не видеть его лица. Я хотела идти к отцу и наконец просить его забрать этого человека, наказать, убить…
Едва я оказалась у дверного проема, он крикнул:
— Подождите же!
Я остановилась и услышала его глубокий вздох.
— Фройляйн, подождите, пожалуйста. Я хотел бы с вами поговорить. Почему вы всегда находите причину поссориться?
Задыхаясь, я схватилась за косяк двери.
— Фройляйн. — Он снова вздохнул. — Фройляйн, поверьте, мне известен вкус ненависти. Она разъедает меня день и ночь и превращает мое существование в муку. Но я научился жить с этим. И потому хочу сказать вам то, что касается всех нас, и прошу вас выслушать меня, прежде чем вы уйдете. Всего лишь раз.
Я медленно обернулась. Он стоял передо мной, вытянув руку, как бы выступая с мирным предложением. «Мне известен вкус ненависти». Мы долго смотрели