В оковах страсти

внимание лишь сейчас? Я тайно наблюдала за тем, как он старался не терять самообладания. Какая судьба ожидает его, пленника моего отца? Чувствуя вину, я хотела встать и уйти.
— Что вы будете делать теперь? — нарушил он тишину и даже не пошевельнулся.
— Я… Право, не знаю.
— Вы должны принять решение быстро. До того как ваш отец, напившись, свалится под стол. — Голос его звучал сурово. — Утром он будет не способен принять разумного решения.
— Хм. По сути ты прав. Я пойду к нему сейчас же. — Меня вдруг охватила жажда приключений. Лучше уж я сама…
— Вот этого я и ждал! Поистине, фройляйн фон Зассенберг, вы относитесь к типу женщин, которых следует днем и ночью держать подле ткацкого станка, чтобы они не наделали глупостей.
По его лицу ничего нельзя было заметить в темноте, но я могла поклясться, что он криво ухмылялся.
— Вы мне так и не сказали, как дочь лотарингского графа получила имя британского происхождения.
Это прозвучало даже дружески, но опять вспыхнуло в моей душе подозрение. Имя мое и в самом деле было необычным для Рейнской области. И я гордилась тем, что с моим имянаречением связана необычная история. Моя мать еще девочкой смогла настоять на том, чтобы со своей лучшей подругой сопровождать группу паломников от двора отца в Испанию к гробу апостола. Паломничество было делом небезопасным, и многие не вернулись обратно. Мать часто рассказывала нам, детям, о том путешествии, о людях, носящих яркую разноцветную одежду, о жаре… Зачарованные, мы ловили каждое ее слово. Элеонора де Рохан на обратном пути умерла от турецкой лихорадки в Пау, и мать поклялась назвать свою первую дочь именем любимой подруги. Это привело в ужас семью отца, и целый год тетя, живущая в нашем замке, отказывалась произносить это иностранное имя. Лукавая улыбка матери во время рассказа этой истории часто заставляла нас ликовать, радостно вскрикивать… Но посвящать чужестранца в семейные предания такого рода я не считала нужным.
— Ты задаешь слишком много вопросов, Ганс.
Сильный порыв ветра ворвался в конюшню через щели в стенах, и я невольно съежилась от холода. Ганс нагнулся. Я слышала, как он что-то перебирал в своем углу и вытащил оттуда что-то, связанное в узел. Я схватила его и, к своему огромному удивлению, узнала подбитую беличьим мехом накидку Майи, которую она везде искала — такую же накидку, которой я в Рождество накрыла в подземелье посиневшего от холода узника…
— Моя накидка! Она еще у тебя!
Быстрым движением он взял ее из моих рук и заботливо накинул мне на плечи.
— Она всегда была здесь, со мной, все время. Никто не хватился ее, и я использовал накидку как прекрасную подушку. — Он поискал пряжку, чтобы застегнуть ее, но пряжку в тот раз я унесла с собой. — Графиня, я не вор…
Его руки задержались на моих плечах чуть дольче, чем следовало, на что я удивленно повернула голову. И опять эти черные змеи, которые обвивали его мускулистые руки. В полутьме, казалось, они жили и были теплыми, как руки, на которых их нарисовали… Как зачарованная, я смотрела на них.
Руки его задвигались, и змеи тут же забились в нервном танце. Сердце мое билось учащенно. Я широко раскрыла глаза. Казалось, спертый воздух в конюшне накалился от возбуждения. Дрожь прошла по моему телу, как жемчужная теплая вода, от плеч до живота и спины, до самых подколенных ямок. Его руки жгли через ткань одежды, оставляя на коже клеймо в виде змеи.
Бог все видит, Элеонора! Я испуганно сжалась. Он тотчас же убрал руки с моих плеч.
— Здесь, как на улице, ужасно холодно. Вам нужно вернуться в свои покои.
Когда он отвернулся, голос его прозвучал более хрипло. Я медленно пошла к нему, страстно желая прервать молчание, в которое он опять окунулся. Боже правый, что со мною происходит?
— Сохрани ее. — Как мрачный траурный занавес, накидка упала между нами. — Возьми. Здесь действительно очень холодно. Я…
Он посмотрел на меня. Было тихо, слышно только, как бьется мое сердце. Наши взгляды встретились.
Ступай, Элеонора! Исчезни, быстро…
Я опрометью помчалась прочь из каморки. Возвратясь в женскую башню, даже не переводя дыхания, я начала искать в сундуке новую пару башмаков. Но мысли мои были об одном и том же. Ради всего святого, как ему удалось так все во мне перевернуть? Его глаза в полутьме и эти руки… Может, сам Господь Бог предостерег от греха, заставив меня быстро уйти? В смятении я прислонилась к холодной стене. Эти глаза не только смотрят, они умеют говорить, но их языка я не поняла. Господи, не оставь своею милостью, они внушают мне страх. Язычник из мира тьмы, почему именно он должен был стать моим слугой? Бог накажет нас за это, и не помогут все молитвы мира. Он умышленно дотрагивался до меня