В оковах страсти

После ее смерти мне стало холодно и неуютно в нашем замке. Он казался мне склепом. Скупость моего отца проявлялась все больше и больше и стала для меня источником постоянного раздражения и досады. Отец охотнее вкладывал деньги в новое оружие и коневодство, вместо того чтобы оплачивать расходы на ремонт крыши женской башни. Когда в башне становилось совсем уж сыро и вода днем и ночью канала с потолка в расставленные повсюду тазы, я вынуждена была переносить кашляющую Эмилию в никем не занятые покои нашей матери.
Без постоянной дружеской и направляющей руки супруги зассенбергский орел правил в своей крепости жесткой рукой страха, нередко доходя до грубой брани. Прислуга втягивала голову в плечи, как охотничьи собаки, и каждый старался не попадаться господину на глаза. Я же, наоборот, пыталась, как и моя мать, поступать осторожно, осмотрительно. Приходилось следить за Радегундой, которая была мастерицей по при приготовлению подгоревшей выпечки и жесткого мяса. Я должна была приглядывать за прачками, не выпускать из поля зрения арендованные хутора, огороды и пошивочные мастерские. И даже разбираться в налоговых поступлениях и барщинных повинностях. Казначеи с готовностью позволяли мне заглядывать в свои книги, если я того требовала.
Старая тетя, которая после ухода из жизни матери хотела опекать нас, умерла следующей зимой, и после этого отец перестал проявлять какой бы то ни было интерес к женской башне. Много времени он проводил в свите юного кайзера, целыми неделями путешествовал с двором от одного императорского дворца к другому. И когда он все же бывал дома, то ограничивался лишь тем, что ворчал на мою расточительность. Раз в два месяца он приглашал какого-нибудь рыцаря — потенциального жениха, но ни один из них мне не нравился. Я не хотела оставлять Эмилию, а так как смотрины дочери-невесты, казалось, доставляли отцу истинное удовольствие, я могла отклонять все предложения. С его женитьбой, запланированной на лето, все бы кардинально изменилось. Я попыталась представить себе, как можно быть женой такого человека, как мой отец: сварливого, властного и великого спорщика, убежденного в том, что мир Божий моментально придет к гибели без мужчин с мечом в руке. И я вовсе не была уверена в том, что хочу его свадьбы…
За последние дни, казалось, активность в замке достигла наивысшего накала. Все жители принимали участие в подготовке к скорому нападению агрессора. Перво-наперво ремонтировали стены. Стук и удары молотков раздавались до глубокой ночи. Подготавливались продовольственные припасы, дрова и бочки со смолой и маслом размещались прямо во дворе, рядом — бадьи с конским навозом, опрокидывать которые со стен замка на противника так любил отец, это всегда сопровождалось яростным воем нападающих. Я распорядилась проконтролировать содержание цистерн и наполнять водой все имеющиеся емкости. Служанки старательно бегали в поисках мест для размещения людей из предместий: в случае осады они побегут к укрепленным стенам замка. Везде царило возбуждение, и каждый был уверен, что мы сможем отразить нападение. Бог был на нашей стороне, целый день слышалось пение псалмов и восхвалений Всевышнему, который не оставлял нас своею милостью.
В пятницу поздно вечером дозорные посты сообщили о приближающихся всадниках. Вот по двору процокали копытами лошади, потом до меня донеслись знакомые голоса со стороны зала.
Отец сидел в своем кресле прямо, как свеча, в позе юного витязя и слушал сообщение Габриэля. Мы поставили поднос на стол. Я посчитала по головам число присутствующих, чтобы разделить еду на порции — один, два, три — и увидела всего три головы.
Я посчитала еще раз — Габриэль, рядом с ним малорослый Отто, на скамейке сидел Арно, один из лучников.
Не было ни Ганса, ни оруженосца Бернардиса. Я вынуждена была сесть.
— …И там они подкараулили нас. Одному небу известно, кто нас предал, — устало говорил Габриэль. — Был неравный бой, они превосходили численно.
— Хм, — хмыкнул отец и почесал бороду.
Батрачка между тем уже расставила на столе еду, голодные мужчины приступили к трапезе.
У меня раскалывалась голова. Мне показалось, что в зале невыносимо жарко, я чуть не задохнулась и неверными шагами побрела прочь. Опустившись на скамью у колодца, я глубоко вздохнула.
Они были мертвы, Ганс и оруженосец. Мертвы. Отец убил сразу двух зайцев: получил разведданные сведения и освободился от ненавистного пленника, не запятнав свою репутацию убийством. Я, пытаясь успокоиться, стала всматриваться в темноту колодца.
Ганс был мертв. К моему удивлению, меня глубоко задело это, даже несмотря на то что мы поссорились. Я привыкла к нему. Были моменты, когда я даже могла сказать,