В оковах страсти

к себе самому. — По дороге, такой темной…
— Ты был мертв! — выкрикнула я и в страхе закрыла рот рукой.
— Мертв? — На мгновение воцарилась тишина. — Я не знаю этого, графиня. Темнота окружала меня, кромешная темень. Глубокая, бесшумная ночь. — Я слышала его тяжелое дыхание. — И темнота была тяжелой; она давила на меня, как подземный дух, лишала меня воздуха и заставляла мерзнуть… У Тора — бога грома и плодородия — все эти истории о Валхалле и воинах, которые ждут павших в бою — сплошное вранье. Смерть черна, как ночь, и ты находишься с ней один на один… — Он закрыл глаза. — Я чувствовал вашу руку Элеонора. Такую теплую, когда ледяной налет почти сковал меня, — то были вы?
Я уткнулась ему в рукав одежды.
— У вас все лицо мокрое. — Его рука приблизилась к моему лицу, и пальцем он поймал слезинку. — Вы плачете? Из-за меня?
— Конечно же нет! — возразила я. — Нет, конечно, нет.
Он слабо улыбнулся, встретившись глазами с моим взглядом. Какой-то скрытый источник вернул его щекам прежний цвет.
— Схожу за водой… — пробурчала я и опрометью бросилась к двери.
На улице, с трудом переведя дыхание, я прислонилась к стене дома. Я была пьяна. Он жил. Дикий хоровод сцен пронесся в моей голове — змеи, черные знаки на светлой коже, темно-синие круги у него под глазами и трупные пятна, без сомнения, свидетельствующие о скорой смерти… Король эльфов, на коленях у огня, непреклонный, непобедимый. Бессмертный.
— Боже, смилуйся, не мучай меня… — пробормотала я.
Мне все это приснилось, я была трезва. Он скончался. Удары его сердца, как струи воды, пролились сквозь мои пальцы. Когда вернусь, то найду труп.
Перед дверью стояла кружка с водой. В спешке я отпила из нее и толкнула ногой дверь. От возникшего потока воздуха пламя свечи замерцало. Он вытянул мой крест из-под повязки и начисто вытер его. В свете свечи сверкнули драгоценные камни; он раскачивал его на цепочке и задумчиво рассматривал. От того, что он бросал мрачную тень на стену, на мгновение мне показалось, будто с ним в воздухе парил Христос. Игра теней прекратилась. Эрик выпустил из рук цепочку, увидев меня. Не проронив ни слова, он схватил мою руку, вложил крест в ладонь и зажал пальцами, будто бесценное сокровище. Когда он выпрямился, иссохшая от температуры кожа под железным кольцом растрескалась и вновь начала кровоточить. Если бы этот ошейник когда-нибудь все же сняли, то на шее остался бы ужасный рубец. Зловещая память на всю его жизнь… При взгляде на рубец я опять испытала чувство жуткого стыда. Я принесла лекарство, захватила пальцами из пузырька немного мази, приготовленной из алтея, и хотела нанести ее на трещину на коже, но Эрик оттолкнул мою руку.
— Оставь это… — пробурчал он.
Покраснев, я взяла связку корпий и заменила повязку на ране на его бедре, от которой исходил неприятный запах. Я знала, что делаю ему больно, и слышала, как он скрипел зубами, сжимая в кулаке пучок соломы. Когда я закончила эту процедуру, он глотнул из кружки воды и с закрытыми глазами опустился наконец на соломенный настил, служивший ему постелью.
Ночной влажный холод стелился по полу. Шерстяной платок, в который я плотно закуталась, покрылся изморозью. Ноги мои превратились в ледяные столбы, да и на руках Эрика появилась гусиная кожа. Я подоткнула со всех сторон одеяло на Эрике. Съежившись от холода, присела совсем рядом с ним на корточки, но лучше бы мне взять его на руки, чтобы охранять каждый исстрадавшийся вздох. Я считала эти вздохи, сравнивала их, не осмеливалась изменить позу, боясь, что Бог в свирепом расположении духа вводит меня в заблуждение и на этот раз даст ему умереть.
Прошло много времени, пока он вновь открыл глаза и взглянул на меня.
— Вы твердый орешек, графиня, этого у вас не отнять.
Я почувствовала облегчение. Голос его был почти таким же ироничным, как и всегда, а на его фамильярное обращение, которое порой доводило меня до белого каления, я, как и раньше, уже начинала злиться. По прошествии последней ночи, когда он рассказал мне о своем высоком происхождении, в обращении ко мне чувствовалось больше язвительности, колкости. Мой графский титул был для него не более чем желчно-горький фарс, равно как для него должность конюха.
На улице уже взошло солнце, и по створке окна, которое я забыла закрыть, застучала капель. Пол, солома — все в этой каморке было пропитано утренней сыростью. Одежда моя стала влажной, и я чувствовала себя совсем разбитой не только из-за ночного дежурства.
— Долго ли я лежу здесь?
Я медленно вытянула затекшие ноги. Крест, который я до сих пор держала в руке, оставил глубокий отпечаток, а пальцы не слушались, будто деревянные, до такой степени, что я не могла справиться с замком.