В оковах страсти

стал всеведущим. Каждый день Один посылает по свету двух воронов по имени Хуггин и Муннин, чтобы те приносили новости.
— Вороны — чертовы твари, — прошептала я, ужаснувшись.
— Вороны — самые умные птицы, — возразил он. — Они будто созданы для умнейшего из всех богов. Он обольстил великаншу Гуннледу и похитил у нее медовый напиток скальдов — древнескандинавских поэтов и певцов, — ведь тот, кто выпьет лишь один глоток этого напитка, навсегда будет наделен поэтическим даром. А повесился Один на ветвях Иггдрасиля.
— Что означает Игг… Иггдрасиль?
Эрик на мгновение задумался.
— Из-под ясеня Иггдрасиль в трех направлениях расходятся корни. Под одним корнем живет Хель, под другим Хримтхуррзены, а под третьим — люди. — Он закашлялся. — Так рассказывала мне моя кормилица. Смерть, боги и люди. Корни Иггдрасиля соединяют их и держат вместе.
Стараясь подавить урчание в животе, я наблюдала за его руками, которые он скрестил во время своего повествования, изображая корни, которые поддерживают мир.
— И ветви стелются по всему свету, они возвышаются над небом. Говорят, что Иггдрасиль — самое главное и лучшее из всех деревьев на земле. Оно полно жизни, на нем находится место и орлу и ястребу, и Нидхеггу — дракону смерти, который обгладывает корни Иггдрасиля. И белочка, Рататоск, мелькает меж ветвей и разносит их злые разговоры по близлежащим местам. Об оленях и о змеях я тоже слышал… И рядом с источником Мимира находится красивый зал, из которого появляются три девушки — их зовут Урд, Скульд и Верданди. — Он посмотрел мне в лицо. — Они называются норнами — богинями человеческой судьбы. Они определяют жизнь людей — некоторые думают, что они сидят за ткацким станком, держа в руках нити жизни. Они приходят к каждому ребенку, чтобы определить его жизнь. В этом зале много и других ткачих. Добрые норны благородного происхождения даруют хорошую судьбу. Но есть и недобрые, злые норны…
Я заметила, как он рукой схватил цепочку.
— Безбожные истории, — тихо сказала я и наморщила лоб.
— Ну, не совсем безбожные, meyja, если вы все-таки внимательно слушаете меня. — Он лукаво подмигнул мне. — Ваш духовник никогда не узнает об этом. Ему незачем знать о том, что норны окропляют дерево водой и глиной, чтобы оно не засохло. И то, что роса, ниспадающая с ветвей Иггдрасиля, называется медовой росой, так как ею питаются пчелы…
— Но где оно? Его можно увидеть?
Я изучающе осматривала деревья на просеке, где мы расположились, — не было ли среди них ясеня с незнакомым названием?
Эрик проследил за моим взглядом.
— Нет. Его нельзя увидеть.
— Тогда как можно на нем повеситься, если оно невидимо?
Он тихо рассмеялся.
— Вы задаете слишком много вопросов, графиня. Просто поверьте мне. Один повесился на ветвях Иггдрасиля и висел девять дней и девять ночей. А под конец он сам вонзил себе в тело нож…
— Он… он сам убил себя?
— Да. — Эрик, скрестив ноги, уселся поудобнее. — Да, он сделал это. Но Один не умер. Много больше дали ему за это руны, в том числе и магическую силу. Вы видите, мы многим обязаны ему: от Одина люди получили слово… и поэзию.
— Поэзию? — не веря, произнесла я. — У варваров есть поэзия?
Он улыбнулся.
— И даже очень хорошая.
Прекрасная поэзия варваров. Мною овладело странное чувство; ноги мои задрожали бы, если бы я ступила на запрещенную землю. Запрещенную землю…
— Знакомы ли вы с этой поэзией? — Глубоко задумавшись, он смотрел на меня. — Вы на самом деле хотите что-нибудь услышать?
Я кивнула. Он взял палочку и провел рукой по коре.
— Тогда вам следует послушать руническую песню Одина.