В оковах страсти

И убил его вашим ножом. — Он поперхнулся. — О боги, Элеонора, если бы вы не вышибли из моих рук эту пищу, я бы с голодухи сожрал ее до последней крошки!
Я теребила руками край одежды. А ведь когда-то я боялась встретиться с ним взглядом.
— Элеонора, я ни разу в жизни не бил женщину — никогда, поверьте мне.
Я промолчала на это. Не нужно и говорить, что я ему не верила. Люди в ярости бьют все, что ни попадется им под руку, я хорошо знала это на примере своего собственного отца. Отец. Это было совсем не то, что меня занимало в настоящий момент…
Медленно подняв голову, я увидела, как он смущенно и растерянно взглянул на меня и резко покачал головой.
— У двери… Эрик… как ты… как ты это сделал? Почему?..
— Я… eigi em ek pyrstr i lia pitt…

Я не мог, я ведь не хотел, — хрипло прошептал он.
— Почему… почему ты набросился на меня? — Робко и очень тихо спросила я, так что он едва смог меня услышать.
На мгновение я поразилась своей смелости.
— Я… я был убежден… когда вы… когда дверь… — Он покачал головой, начав с самого начала, на этот раз уверенным голосом. — Когда вы стояли в дверях, я подумал, что они прислали вас полюбоваться на мой труп. Иначе зачем вам было среди ночи одной беж весь через весь монастырь?
— Так ты подумал?
Я проглотила эту горькую пилюлю, пытаясь подавить в себе чувство, которое породили во мне эти слова. Ужас. Разочарование. Печаль, которая жгла, как кислота… Эрик откашлялся и встал. Призрачно звучали его шаги по плитам, которыми был вымощен пол, когда он подошел к сломанной двери и некоторое время постоял там.
— Я… они связали меня и заперли. Дверь была закрыта снаружи. Я боялся, что сойду с ума. — Он медленно обернулся и прислонился к двери. — Понимаете?
Я спокойно кивнула. Мне стало холодно.
— Монах так туго привязал меня, что боль стала невыносимой, — продолжал он, запинаясь, прощупывая деревянную поперечину, будто ища опору. — Боль пронзала меня, словно огонь, как большой пожар, я подумал даже: вот она, смерть от руки священника. Чистилище в моем теле… Я едва мог соображать что-либо, когда они привязали меня к кровати и вы, не произнеся ни слова, ушли с ними, — кому, кроме вас, я мог еще доверять? Да еще эта сдохшая собака… — Рука его схватилась за железный ошейник. — Известно ли вам, что значит смотреть в глаза собственной смерти? И не иметь никакой возможности сбежать? — Подобие улыбки появилось на его усталом лице. — Нет, конечно же, нет. Почтите же за счастье, графиня, что вы этого не знаете.
После того как прозвучали его слова, в помещении воцарилась тишина. Никто из нас даже не шелохнулся. Монотонно, размеренно стучал дождь по крыше, возле камина на пол канала из дыры в кровле вода. Я проследила глазами за небольшой струйкой, неторопливо стекающей в направлении очага.
— Я хотела видеть тебя. Гроза разбудила меня.
Голос мой был каким-то странным, глухим. Может быть, это всего лишь окончание моего сна? Сон как непогода, возбуждающе сильный страх, а когда просыпаешься, светит солнце. Эрик закашлялся и никак не мог остановиться. Это не сон. Он долго и серьезно смотрел на меня и все время кивал. Внезапно я почувствовала, что он хотел извиниться передо мной. Он не мог открыто сказать этого, губы не слушались его. Я видела, как мучился он, как искал возможность преодолеть свою гордость… Какие-то десять шагов разделяли нас, но они оказались для меня больше, чем десять миль. Именно сейчас, когда он хотел что-то сказать, но не мог, я почувствовала, как он близок мне. Что-то задело меня в глубине души, и выразить это словами было невозможно.
Осознавал ли он тот немой разговор, который мы вели меж собою? Во всяком случае он отважился на чуть заметную улыбку. Я ответила ему улыбкой. Он облегченно вздохнул. На улице шумел дождь. Огонь в камине погас, и мне стало зябко в моей вымокшей одежде.
— Ступайте в свои покои, графиня. Гроза скоро пройдет.
— А как же ты? Ведь ты не можешь здесь оставаться, — возразила я.
Эрик стоял у двери не шевелясь.
— Я тоже здесь не останусь.
— Но…
— Вы откроете мне дверь, и я уже сегодня ночью покину монастырь.
— Ты хочешь… но…
— Вы же сами только что сказали, что я не могу здесь оставаться. Это равносильно смерти. Отпустите, дайте мне уйти, Элеонора.
Он стоял передо мной и смотрел сверху вниз. Руки его бессильно обвисли вдоль тела, ничего не осталось от его беспощадности, с которой он бросил железный кол и душил меня.
— Дайте уйти.
— Эрик, ты…
— Прошу вас…
В нетерпении он сжал кулаки. Отвратительные черные змеи ожили, они стали извиваться во мраке, мерзкие, скользкие твари… Боже правый! Я сидела,