Где грань между сном и явью? Что происходит в реальной жизни, а что — лишь плод воображения? Разве возможен контакт с потусторонним миром, если за гранью смерти не существует ничего? Попытка ответить на все эти вопросы стоила Дэвиду Эшу слишком дорого.
Авторы: Герберт Джеймс, Джеймс Херберт
— Что происходит, Том? Почему это она?..
Но Джинти не ответил. И не собирался выяснять. Не отрывая глаз от явления посередине комнаты, он двинулся вокруг комода к двери.
— Том!
Сетка на волосах Розмари каким-то образом зацепилась за ворсистый материал шторы, так что прядь крашеных белокурых волос выбилась на нарисованные брови. Глаза с возмущением смотрели на мужа, который оставил ее в этой комнате наедине с обезумевшей кроватью, но когда до нее наконец дошли его намерения, возмущение сменилось мольбой. Джинти был уже у двери, и его пальцы шарили за спиной, нащупывая защелку.
Наконец защелка нашлась, он уже собирался повернуть ее, когда стоявший слева от кровати комод вдруг отклонился от стены и так и завис, никем не поддерживаемый, не становясь на место и не падая. Только когда Розмари снова завизжала, комод опрокинулся, ударился о кровать, два ящика выдвинулись, и из них посыпалось содержимое, так что на одеяле перемешались носки и носовые платки. И комод, и кровать вовсю тряслись, их движение стало более замысловатым, более размашистым, ножки кровати прямо-таки отрывались от пола, и стук мебели почти заглушил стоны Розмари.
Джинти развернулся, повернул защелку и распахнул дверь. Розмари за спиной умоляла не покидать ее, а к сумасшествию уже присоединился платяной шкаф, стоявший в ногах у кровати. Его дверца открылась, и на пол посыпалась одежда.
Хозяину гостиницы показалось, что в темном коридоре двигаются какие-то тени, но когда он моргнул, они замерли, стали обычными тенями.
Мельничное колесо заскрипело. Впервые за много лет оно протестовало против напора воды, хотя течение было тихим. Потом оно застонало, и его громкая жалоба нарушила тишину ночи. Если бы кто-то был неподалеку от слитской главной улицы или у моста, служившего въездом в деревню, он мог бы подумать, что кто-то стонет в глубоком страдании. Но рядом никого не было, никто не слышал этого стона.
Колесо сдвинулось, возможно, на миллиметр, не больше, и шевельнулись шестерни внутри мельницы. Они тоже заскрипели и застонали, напрягаясь в оковах въевшейся грязи и гнили, столько лет покрывавших их. Свисающая со стропил паутина колыхнулась на холодном ветерке, пролетевшем по старому заброшенному зданию; в воздухе повисла пыль, оседавшая еще долго после того, как звуки затихли и все снова успокоилось.
Доктор Роберт Степли никогда не спал хорошо. Даже в бытность студентом около пятидесяти лет назад его мозг и энергия не давали ему покоя, энтузиазм был слишком необузданным, чтобы позволить спокойно спать. А старость, этот неизбежный успокоитель всякой чрезмерности, притупив непоседливость и энтузиазм, просто стала союзником бессонницы; но, возможно, к преклонному возрасту плохо спать вошло в привычку, и вред от этого вряд ли имел сколь-либо значительное влияние. В самом деле, в последние десять лет Степли не мог припомнить, чтобы сумел заснуть без помощи полтаблетки нитразепама с теплым молоком и дозы шотландского виски. И даже тогда сон приходил медленно, усталость
