В плену у призраков

«Именем. Бога, — кричала его душа, – как такое возможно? Как можно было допустить такое?»

Но ответа не последовало. Фелан опустился на ближайшее сиденье и прислонил трость к спинке впереди.

Витраж на высоком окне за алтарем потускнел и сам алтарь казался холодным и мрачным, почти безжизненным в своей простоте. «Как это идет, — подумалось Фелану, — к храму, являющему собой не более чем пустую оболочку, которая глумится над славой Господа, а не прославляет Его».

Он сделал глубокий неровный вдох, а мысли не покидала история этого места, называемой Слит. Тени вокруг сгустились.

Запутанные письмена сэра Гарета Локвуда были полны навязчивых идей, в них содержались намеки на странные обряды и церемонии, предназначенные для растления, а не для возвышения души, ритуалы, выполнять, да и просто выносить которые могли только выродки. Этот лишенный стыда и совести рыцарь хвастался, как после неудачного Пятого крестового похода принес с собой египетские тайны, как поделился этим запретным знанием с другими подобными себе — или с теми, кого совратил, — и описывал опыты, одно ознакомление с которыми заставляло Фелана не раз в отвращении отбрасывать книгу. Он открывал ее снова, лишь когда успокаивались нервы и ослабевал гнев. Одно из основных таинств учрежденного Локвудом нечестивого ордена состояло в том, что путем выполнения определенных ритуалов живые могут вызывать духов и встречаться с мертвыми. В частности, один ритуал, унаследованный от египтян, заключался в присоединении к телу человека его отрубленной головы, — якобы ради его воскрешения. Фелану оставалось только гадать, сколько раз это проделывалось и сколько несчастных жертв было положено на алтарь этой дьявольской и богомерзкой процедуры. Еще в этих сумасшедших писаниях беспокоили намеки на то, что иногда подобные опыты удавались. Как мог этот человек так обманывать себя? Неужели он был настолько безумен, что верил в явно невозможное? Несомненно, у него было много последователей, и как же они могли засвидетельствовать это смехотворное чудо оживления? В своем дневнике Локвуд также утверждал, что общался с мертвецами и, в частности, с теми духами, что были особым образом выдрессированы им, прежде чем покинули этот мир, и по-прежнему оставались под его влиянием. Хуже того, для такого общения он считал идеальными «агентами» детей, поскольку их души не так вибрируют и их воля более податлива.

Фелан наклонился, поставил ноги на подушечку для коленопреклонении и оперся головой на руки, думая об убийствах, совершенных первым владетелем Слита. Невинным перерезали горло, их морили голодом, отравляли и подвергали всяческим извращенным мучениям, чтобы их господин мог следовать своим причудам. Но ведь местные жители знали о процветающем среди них зле? Могло ли в те смутные времена исчезновение детей и любимых стать настолько обыденным — или, по крайней мере, не слишком необычным, — что все принимали это как должное? Всего за несколько лет до появления Локвуда тысячи малолетних увели в чужие страны в Крестовом Походе Детей на Святую Землю, и многие из них по пути умерли от недоедания или были проданы в рабство и никогда не вернулись домой. Неужели этот страшный исторический эпизод послужил санкцией для таких исчезновений, или жители Слита просто боялись вслух говорить о своих подозрениях? И Фелана поразила еще одна страшная догадка: не были ли жители соучастниками своего господина? Сколько стоила человеческая жизнь в те дикие времена, когда значение имели лишь пища, тепло и средства выживания?

Беспорядочные письмена не позволяли все четко проанализировать, но ирландец, вопреки здравому смыслу, гадал, уж не достиг ли сэр Гарет своей цели в общении с мертвыми и использовании их, или это просто бред сумасшедшего, безумные писания человека, которого собственное безумие привело к грандиозному самообману? Есть ли в его загадочных текстах какая-нибудь действительная ценность? Если есть, то зачем же затемнять свои сомнительные достижения зашифрованными бессвязными строками? Но возможно, секретность была первым правилом Таинств, каббалистической природой оккультизма.

Фелан выпрямился на скамейке и прислонился к спинке. Он заметил, что тьма в церкви сгущается, тени становятся мрачными. И словно похолодало. Неужели старое здание совсем не сохранило дневной жары? Ирландец потер свои костлявые колени — не чтобы разогнать кровь, а скорее просто чтобы что-то сделать.

Проработав всю вторую половину дня, сначала с помощью Дэвида, а потом один, он умудрился привнести некоторый порядок в разбросанные и, что хуже, разорванные бумаги и книги, расположить дневники в хронологическом порядке. Многое с течением веков было утеряно, а еще больше оказалось совершенно неразборчивым или не могло быть восстановлено из-за вандализма викария. Но снова и снова Фелан возвращался к определенным этапам в истории Слита, сам не понимая почему, пока не догадался, что собственные экстрасенсорные способности влекут ум к деталям, относящимся к предмету его исследования. Некоторые отрывки как будто излучали темную энергию, на которую настроилось его психологическое восприятие, и тогда он с особым вниманием расшифровывал таинственные тексты. Эш был озадачен, но вскоре признал странную способность ирландца, когда в истории Слита всплыли новые подробности.

Излияния сэра Гарета Локвуда резко прервались, и Фелан заключил, что это означало смерть или тяжелую болезнь странного человека, возможно, склонного к помрачению рассудка. К тому времени его почерк стал совершенно неразборчивым, и даже особые способности Фелана не могли помочь ему различить на поблекших страницах ничего кроме бессмысленных каракуль. К сожалению, со смертью нечестивого рыцаря зло не закончилось; похоже, следующие поколения Локвудов продолжали заниматься Черной Магией, без сомнения, вдохновленные своим предком, и его врожденная порочность передалась потомкам.

Однако после кончины сэра Гарета прошло почти сто лет, когда эта порочность проявилась снова. Бесчинства развращенного рыцаря продолжил его потомок Хьюго Локвуд. Очень кстати для наследника по стране пронеслась чума, опустошая города, стирая с лица земли целые деревни, и она позволила ему до самой смерти пользоваться наведенным ею страхом. Чума, переносимая блохами черных крыс, пришла из Азии в Китай, прокатилась по Европе, забирая по пути миллионы жизней, и наконец докатилась до Англии, принеся с собой новую изуверскую секту — братство флагеллантов. Мужчины и женщины буквально до умопомрачения секли себя плетьми с металлическими хвостами, чтобы очиститься от грехов, которые якобы навлекли на них Божью кару. Подобно самой чуме, эти изуверы размножились по всей Европе, хотя в Англии их влияние было ограниченным. Мировоззрение или хитрость заставили владетеля Слита обернуть в свою пользу этот мазохистский обычай, — об этом писания умолчали, но он им воспользовался.

Фелан удрученно покачал головой. Как легко, должно быть, было этому новому Локвуду, теперь уже не только господину деревни, но и духовному поводырю, убедить своих людей, что наказание означает умиротворение Господа Бога, и как легко было найти жертву, когда смерть ходила у дверей каждого. При первом же признаке болезни — любой болезни — заболевшего забирали, и больше его никто не видел. Кто мог пожаловаться, какой родственник или друг мог возразить, если все население страны подверглось подобной жестокой децимации ? Как злорадно автор смотрел на обманутых, с какой любовью он подробно объяснял им причину и ложный смысл смерти очередной жертвы. Ирландца охватила дрожь, когда он разбирал пассажи проклятого текста, в который ему приходилось вникать, — эти пытки, убийства, растление и сексуальные извращения, записанные там как свидетельство чего-то чудесного.

Через некоторое время он настоял, чтобы Эш вернулся в гостиницу отдохнуть, понимая, что исследователь вряд ли выспался ночью. Кроме того, теперь, когда записи были рассортированы и разложены в некотором подобии порядка, Эшу особенно нечего было делать в церкви Св. Джайлса. Эти бумаги и книги содержали мирские записи о деревне и церковных расходах, однообразные свидетельства о рождениях, браках и смертях. Исследователь неохотно согласился и оставил Фелана продолжать работу, условившись, что позже они встретятся в гостинице и все обсудят. Никогда еще ирландец не чувствовал себя в таком одиночестве, услышав закрывшуюся за Эшем дверь в притвор.

В истории Слита было много пробелов — Реформация мало значила для местного населения и их господина, — но Гражданская война в середине XVII века принесла новые возможности для активизации тайной деятельности и грязных делишек. Снова и снова, казалось Фелану, история играла на руку поколениям Локвудов и способствовала претворению в жизнь их зловещих целей. В частности, в ту неспокойную эпоху молодых людей посылали воевать в междоусобной войне, чего никому не хотелось. Сколько таких подневольных рекрутов из этих мест так и не добрались до противостоящих войск короля и парламентариев и исчезли без следа, — но не из-за войны, а вследствие чего-то более коварного? Кто знал это, кроме человека, организовывавшего набор рекрутов, хозяина, которому служили эти несчастные?

Задрав голову, Фелан посмотрел на высокие церковные своды. Образы и события проплывали перед ним, и он понял, что слишком во многое нужно вникнуть, слишком многое осознать. Его виски пульсировали от усилий. Дело было не только в чтении и переводе слов, его шестое чувство зашло гораздо дальше, открыв ему запутанные сцены ужасных злодейств. Фелан уже жалел, что не уговорил исследователя остаться, потому что каждый раскопанный ужас вызывал у него страх, и присутствие Эша могло бы укрепить его собственную решимость остаться в этом бессовестном месте.

Поколения Локвудов, видимо, чувствовали себя обязанными записывать все эти гнусности, добавляя их общую сумму к… к чему? Это было выше его понимания. Могла ли такая скрупулезная фиксация мерзостей иметь какую-либо цель или какие-либо последствия? Если только записи не служили руководством — а возможно, даже каким-то источником для извращенного вдохновения — последующим поколениям Локвудов.

Фелану вспомнился один трагический эпизод через двадцать с лишним лет после Гражданской войны, во времена великого пожара в Лондоне. Этот эпизод был описан, вероятно, одним из самых подлых предков Эдмунда Локвуда — Робертом Гаем Локвудом. В Лондоне царило насилие, проституция, преступность — и бубонная чума; и только огонь, пронесшийся по грязным улицам, очистил город от самовырождения. Воздаяние за все грехи — так говорил Локвуд своим последователям, — отмщение Всемогущего невеждам и больным, больным умом и несовершенным телом.

Неправедность души сама проявляется в нездоровье и физической ущербности, объявлял этот набожный лицемер, и огонь и чума придут в Слит, если здешние люди не очистятся от разврата.

Какая гнусная хитрость! Какое вероломное искажение! Он вел свои доверчивые когорты к избавлению от всего «нехорошего» в деревне и окрестностях, призывая устроить так называемую «ночь очищения». Больные дети, дети, покалеченные в несчастных случаях или с врожденными недостатками, неполноценные умственно — эти несчастные, которые могли быть обязаны своим несчастьем именно слитским бесчинствам и извращениям — их выволокли из домов, вытащили из постелей, вырвали из семей, а кто из отцов и матерей нашел в себе мужество сопротивляться, того избили и заставили подчиниться. Их привели или приволокли к черной яме в центре деревни: к неестественно глубокому пруду. И там утопили. Дети отчаянно цеплялись за берег, но их жалобные крики прекращались ударами дубиной по губам.

Фелан вслух застонал, представив это зрелище. Он сбросил дневник с коленей, и не сшитые листы рассыпались по каменному полу, где ирландец раньше нашел их. Он опустился на колени, не в состоянии продолжать чтение, и вознес молитву как за невинно убиенных, так и за будущее самого Слита.

В конце концов, когда образ кричащих детей и подростков, исчезающих под неспокойными черными водами, поблек, когда перед глазами потускнело зрелище того, как ручонки хватали ночной воздух, прежде чем погрузиться и скрыться из виду, — когда эту ужасную картину удалось отодвинуть в глубь сознания, Фелан снова занял место на стульчике в приделе.

Ужасы еще не прошли и не пройдут, пока он не покончит с чтением дневника Локвудов, но он ожесточил сердце ко всему, что бы ни таилось в этих нечестивых страницах. К счастью, под управлением последующих Локвудов Слит вроде бы имел период нормальной жизни — или только создавалось такое впечатление. В течение следующих более цивилизованных лет зло или подавлялось, или хорошо скрывалось, и записи были похожи на любые другие хроники подобного рода, какие можно найти в старых церковных сундуках в этих краях: приходские переписи, крещения, свадьбы, смерти — обычные вещи для таких патриархальных деревень.

И все же… И все же, вчитываясь в поблекшие тексты, Фелан не мог избавиться от странного чувства. Какими бы обычными, какими бы мирскими ни казались документы, под его взглядом в них словно проявлялись темные оттенки. Он гадал, не собственные ли его мысли и воображение оставались под впечатлением предыдущих открытий и, по правде говоря, не мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Он измучился, ему было плохо, и его особые способности, его шестое чувство, ослабли. Но внутренний холод, охвативший его во время поисков, сжал душу Фелана еще сильнее, когда тот коснулся дневников и записей, относящихся к протяженному периоду восемнадцатого века.

Эти записи хранились в полном порядке и были написаны аккуратным, чуть ли не каллиграфическим почерком. Однако вскоре ирландец заметил, что смысл в этих более поздних записях так же ускользал, был таким же уклончивым, как и в дневниках прежних Локвудов. Себастьян Локвуд был скуарсоном Слита, то есть одновременно духовным и светским правителем, и держал прихожан в железном кулаке, а также, подобно своим предшественникам, казалось, испытывал особый восторг, перечисляя все наказания, назначенные ослушникам или тем, кто вызвал его неудовольствие. В одном случае ранним утром в господских землях поймали двух браконьеров; Локвуд избил их и спустил на них собак. Тела несчастных были разорваны сворой на куски, а Локвуд с приятелями наблюдал и делал ставки, кто из браконьеров упадет первым. Довольно бессердечно со стороны так называемого священнослужителя, но еще более неуместным было упоение, с которым он это описывал. «Собаки нажрались до отвала, – сообщалось в дневнике, — им понравилась человечина».

Рука Фелана дрожала, когда он читал эти строки. Что это за господин, способный отдать такой зверский приказ, да еще делать потом ставки!? Ясно, что «болезнь» Локвудов пережила века.

И с другими браконьерами расправлялись с подобной же жестокостью, хотя до смерти затравили собаками лишь нескольких. Других заковывали в колодки на деревенской площади и оставляли истекать кровью в назидание другим. Еще один злоумышленник, мельник по имени Сэмюэл Бриджсток, чье преступление состояло в подделке счетов — видимо, некоторая часть его помола продавалась налево, а не в пользу Себастьяна Локвуда, обладавшего всеми правами на водяную мельницу и ее продукцию, — был привязан к мельничному колесу, а его семье и деревенским жителям было зелено смотреть на это. «Десять оборотов, — был приговор Локвуда мельнику, — и если он останется жив, значит, его грех искуплен». И далее следовала злорадная запись, что Бриджсток захлебнулся на пятом обороте колеса.

И так далее — перечень имен и наказаний, словно Локвуд радовался каждому «преступлению» и наказанию, как будто их сумму он передавал по наследству следующим поколениям Локвудов. Фелан не мог понять, как такое зверство могло оставаться безнаказанным в так называемый Век Просвещения, когда на материке пропагандировались и даже были приняты многими деспотическими монархами такие реформы, как равенство всех перед законом, религиозная терпимость, отмена крепостного права и упразднение многих дворянских и клерикальных привилегий. Неужели Слит был так удален от остального мира? Или власть Локвуда была такова, что никто не смел даже шепотом противиться ей?

Фелан продолжал читать и нашел упоминание о сэре Френсисе Дэшвуде — это имя было ему знакомо. Сэр Френсис как будто был близким приятелем Локвуда. И вряд ли тут было что-либо удивительное. Ирландец знал, что в восемнадцатом веке Дэшвуд пользовался известностью в этих краях как оккультист и основатель нечестивого Клуба Адского Пламени — тайной организации, выполнявшей сатанинские ритуалы и устраивавшей аристократические оргии. Подходящий Друг и союзник для типа вроде Себастьяна Локвуда!

Видимо, в окне за алтарем проплыло облако и заслонило солнце, поскольку цвета на витраже померкли, стали тусклой мешаниной коричневого и серого. Фелан оглянулся посмотреть, что затенило окно, и обнаружил, что уже наступили сумерки.

Дневники и списки Себастьяна Локвуда занимали множество книг, но в последних почерк превратился в неразборчивые, загадочные каракули. Местами казалось, что скуарсон просто тыкал пером в бумагу, так как на листах оставались царапины и даже дыры, а многие слова были заляпаны кляксами. Неровные строчки пересекали текст, предложения часто не заканчивались, оставались непонятными, словно охваченный лихорадкой ум больше не мог переводить собственные мысли в слова. Фелану оставалось лишь заключить, что безумие, также как и бесчеловечная жестокость, передавалось Локвудам с генами.

Эти последние дневники вызвали у него прилив такого нового отвращения, что его буквально чуть не стошнило. Они описывали некрофилические склонности Себастьяна Локвуда. Как ни трудно было разобрать ставший совершенно неразборчивым почерк, Фелан быстро понял, что этот безумец, как и первый слитский Локвуд, проводил опыты над мертвецами с целью их оживления, но, в отличие от своего предка, Себастьян Локвуд пошел дальше и совокуплялся с трупами не только взрослых мужчин и женщин, но и детей — здесь Фелана чуть не вырвало прямо на раскрытые страницы.

И хуже чтения слов было исходящее от них ощущение. Ирландец старался закрыть свой мозг от страшных образов, но они вторгались и распространялись, как зараза, вытесняя все остальное. Перед Феланом вставали ужасные, отвратительные картины, вызывающие позывы рвоты в животе и конвульсии тела. Он встал на ноги, дневник соскользнул на пол придела и остался лежать среди разбросанных бумаг.

Ирландец не выкрикнул, а вслух прошептал свое возмущение, но свистящий шепот эхом разнесся под сводами придела. Чуть погодя Фелан покинул это место со всем его нечестивым содержимым.