Марина Ольховская увидела князя Загорского впервые в саду Смольного института, куда молодой офицер проник для тайной встречи с одной из воспитанниц. Юная смолянка после мечтала о нем долгие годы, надеясь, что настанет тот день, когда они соединят свои руки и сердца.
Авторы: Марина Струк
с почтовыми. От твоей маменьки.
Марина быстро развернула письмо и углубилась в чтение. По мере прочтения написанного на ее лицо все больше и больше набегала тень.
— Что там? Что случилось? — встревожилась Юленька, видя, как помрачнела подруга.
— Дурные вести. У тетушки был удар. Мне надо срочно возвращаться в Петербург.
В доме было неестественно тихо, и с некоторых пор эта тишина действовала Марине на нервы, раздражая до крайности. Не стало громких и яростных ссор сестер, не стало смеха и разговоров. Казалось, их шумное семейство лишилось языков. Еще никогда не было такой тишины в этом доме. Даже слуги предпочитали общаться знаками между собой, а не говорить. А больше всего раздражал Марину тот факт, что эта тишина установилась не как следствие нахождения в доме больного человека, а по требованию этого маленького человека, пасынка Софьи Александровны.
Он приехал из Москвы почти сразу же, как получил письмо о болезни своей мачехи. Как и предполагала Анна Степановна, он уже чувствовал себя полноправным хозяином в доме, словно Софья Александровна уже умерла. Его важный вид, его напыщенность, его притворная озабоченность ведением домашнего хозяйства тяготили семейство Ольховских. Он сделал все, чтобы они чувствовали себя приживалами и нахлебниками, чего никогда не позволяла себе тетушка Марины.
— Вы расходуете слишком много денег, — выговаривал этот маленький человек в потертом сюртуке ключнице и поварихе. — Необходимо сократить расходы вполовину. Например, к чему подавать за столом чистое вино? Разбавляйте его, милочки, водой. Чай, не перед кем тут показываться, свои все. Да и захмелеть за семейным столом тоже негоже совсем.
Марина, узнав об этом разговоре, от Прасковьи Ивановны, ключницы в доме тетушки, лишь покачала головой:
— Боже, какой скряга!
— И не говорите, барышня! На что угодно готова биться, что зимой у него дом не топлен, как следует. Бедная дворня его! — запальчиво ответила ей ключница.
— Зря ты так, Прасковья Ивановна, может он не от хорошей жизни стал таким, — возразила ей Марина. — Может, он вынужден был считать каждую копейку.
— Я вас умоляю, барышня, нам-то хорошо известно, что у него вполне приличный годовой доход, при котором копейки можно и не считать. Хорош гусь! Еще и неизвестно, что там с барыней, вдруг поправится, а он уже делит тут все. Да если барыня и отдаст Богу душу (ой, не приведи Господь!), то еще никто не ведает, что и кому она оставит. А он тут ужо ходит гоголем! Тьфу ты!
Марина сомневалась, что Софья Александровна полностью оправится когда-либо после удара, что настиг ее однажды утром. У нее парализовало всю левую сторону тела и частично правую. Она не могла ходить, не могла самостоятельно есть и справлять надобности. Даже разговаривала она с большим трудом.
Марине было невыносимо больно видеть свою обычно жизнерадостную и полную энергии тетушку в таком плачевном состоянии. Она постоянно находилась при ней — читала ей вслух или помогала девкам, что ходили за ней, по мере возможностей. И делала она это вовсе не потому, что хотела что-то «получить со старухи», как выразилась ее сестра Лиза, а просто потому, что ей хотелось хоть как-то отблагодарить тетушку за все, что та сделала для семьи Ольховских и для нее самой.
Кроме того, при этом она невольно соблюдала свое намерение, как можно меньше бывать с Анатолем, который приезжал с визитом чуть ли не каждый день и постоянно звал ее куда-либо вечерами — на раут ли, музыкальный вечер или в театр. Дату торжества по случаю помолвки пришлось отодвинуть на несколько недель в виду последних обстоятельств, что невольно сыграло ей на руку. Теперь осталось только протянуть как можно дольше с оглашением.
Ее поведение вызывало сначала скрытое недовольство Анны Степановны, которое спустя три дня перешло в бурное негодование.
— Ты ведешь себя неразумно! — кричала она на дочь. — Дождешься, что граф откажется от тебя при твоем-то пренебрежении. И потом — мы должны принимать приглашения. Моя тетка вовсе не умерла, а мы не в трауре, чтобы не выезжать. Ты слышала, что сказал доктор? Софья Александровна может так пролежать годами! Мы что, будем сидеть здесь вечно? Да я с ума сойду с этим… этим… этим скрягой московским, запертая в четырех стенах!
— Маменька, прошу вас говорите потише, — только и произнесла в ответ на ее бурную речь дочь. — Андрей Афанасьевич может услышать. Сомневаюсь, что ему понравятся ваши эпитеты на его счет.
Анна Степановна внимательно посмотрела на дочь. Кажется ли ей
