В темном, темном лесу

короткий, темный коридор. Покрытые выцветшими обоями стены и рассыпающийся ковер на полу сменялся старомодной кухней.
В мертвом воздухе висел сладковатый, тошнотворный запах. Единственным источником света было маленькое окошко в двери, которая вела на задний двор. Я мог рассмотреть только тусклые обои, грязный настенный термометр в форме рыбы и несколько запыленных декоративных тарелок на стене. Все это контрастировало с кучами пустых банок, разбитой посуды и костей.
На столе лежал секач. На полу – нож мясника. На кухне было полно костей разных форм и размеров – будто жуткий суповой набор. Гигантские чайники стояли на холодной плите, на столах и в раковинах.
В центре комнаты стоял стол. Словно лунатик, я подошел к нему. Столешница была будто покрыта чернильными пятнами. На ней лежало много листов мясницкой бумаги, разрисованных каким-то безумным ребенком. Рисунки мрачного, зубчатого леса, скрюченные силуэты и огонь… или фонтаны крови?
Я подкрался к двери и выглянул наружу. Скоро уже будет темно. Задний двор казался пустым. Ни Люка, ни кого-либо другого видно не было. Но среди красных и золотых листьев на земле лежала лопата. Там, где раньше никакой лопаты не было.
Я прислушался сквозь громоподобный стук своего сердца.
Вечерние звуки. Цикады. Птицы. Лягушки.
Что же мне делать? Я не имел ни малейшего представления. Даже если мне удалось бы сбежать в лес, я не мог бросить Люка. Не мог, пока не узнаю… наверняка.
Я посмотрел через кухню, через нагромождение оголенных костей, стеклянных фонарей и ножей, на еще один дверной проем, ведущий в другую темную комнату. Было ли у него время затащить Люка в дом? Или он сейчас режет его на кусочки где-то в лесу?
Или он охотится за мной?
Я оглянулся на дверь в подвал. За ней была черная пустота.
Я взял одну свечу со стола, на ощупь нашел спички и вошел в соседнюю комнату. По деревянному полу были разбросаны листья и ветки, но в остальном комната выглядела на удивление нормально: старомодная мебель, изъеденные молью шторы, фарфор. Кроме этого, там был камин, в котором лежали остатки ткани и ботинок. Над камином висело большое фото в рамке, на котором был изображен солдат времен Первой мировой.
В дальнем конце комнаты был еще один дверной проем и лестница, ведущая наверх. Окна на втором этаже не были заколочены. У меня была возможность увидеть Люка и человека, напавшего на него.
При взгляде на маленький круглый столик мое внимание привлекла кучка хлама: монеты, заколки для волос. Заколки в виде больших ромашек. Я смотрел на них несколько долгих секунд. Чем они отличались от остальных вещей? Если я был в ответе за них – значит, был в ответе и за все остальное. Абсолютно все. Все эти вещи принадлежали кому-то: ключи, пуговицы, серебряная ручка… и детский перочинный ножик с костяной рукоятью.
Я машинально протянул к нему руку. Я узнал этот нож. Я потерял его двенадцать лет назад в лесу.
Взяв его, я с удивлением заметил, что моя рука не дрожала. Шок сработал лучше любой анестезии. Я положил нож в карман и осторожно двинулся вверх по лестнице, держа пистолет наготове, точь-в-точь как я видел в сотнях телесериалов. Здесь вполне мог быть полон дом этих маньяков-убийц.
Пройдя половину лестницы, я услышал, как хлопнула кухонная дверь. Послышались голоса. Незнакомое бормотание и стон, похожий на голос Люка.
Он был жив.
Мое сердце застучало быстрее от надежды, которую я не позволял себе ранее. Я спустился назад по скрипучей лестнице и бросился к дверям, ведущим на кухню. Я успел заметить длинные, седые волосы, могучую спину и большие, загорелые руки. Он тащил Люка по полу за воротник и за волосы. Я понял, что Люк был в сознании лишь частично – он слабо сопротивлялся, будто пытаясь встать на ноги. Его руки безуспешно ударяли по мощным рукам убийцы, тянущего его к подвалу.
Лесник тащил его по полу, словно мешок с картошкой.
Вдруг рука Люка наткнулась на нож мясника, лежащий на полу, и схватила его. Лесник, все еще бормоча какие-то неразборчивые мантры, выбил ногой нож из его руки и потянулся к секачу, лежащему на столе.
Я сделал шаг вперед и поднял курок револьвера.
— Стой, — задыхаясь, проговорил я.
Он отбросил Люка назад и повернулся ко мне, с секачом в руке. Его лицо было покрыто грязью и шрамами, загорелое до цвета старой кожи. В его волосах застряли листья и сучки. Глаза его были тусклы и безжизненны. Я понимал, что никакие доводы на него не подействуют, но все равно произнес:
— Не делай этого.
Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно попятился, хотя и знал, что это было ошибкой. Я никак не смогу отсюда выбраться, пока он стоит на ногах. Он бросился на меня, и Люк