и перепроверил дважды, но заработок и впрямь оказывался в два-три раза выше, чем в цеху, без всяких переработок. Просто следовало пить поменьше чаю и тем более самогона, делать сразу хорошо, а не переделывать по десять раз — вот и все. Ничего такого, с чем бы не справились, скажем, Тарп или Вадай.
Из средних рядов потянулась рука — это Пахом, старший плотник, решил задать Ярину вопрос.
— Я вот все-таки уточнить хочу… Для общественности, так сказать. Это что же получается, мы будем все получать по пятьсот золотых?
— Не получать, а зарабатывать, — поправил Ярин, — может, и больше пятисот золотых.
— Зарабатывать, получать… неважно, — сбился Пахом, — вот все-таки, как так? Все взяли и начали получать?
— Нет, не все, — ответил парень, — те, кто будут работать над посудомоечными шкафами.
— Ага, работать, гм… А что же остальные? Они сколько будут получать?
— Столько же, сколько и сейчас, — ответил Ярин, чувствуя себя сбитым с толку этими вопросами.
— То есть что же получается, одним, значит, повышения, а другим — как обычно? А если я, к примеру, не согласен?
— Не согласны — так не участвуйте, — коротко ответил Ярин.
— Так может, я не хочу, чтобы кто-то в этом участвовал? У меня вот сборщики работают, ты их к себе длинным золотым сманиваешь… А кто у меня работать будет, ась? Мне это, может, не нравится? Может, я не разрешаю?
— Ну вы же не можете принудить людей работать у вас, если они хотят в другое место, — сказал Ярин, — Нам и не нужно ваше согласие, только желание тех, кому это интересно.
— То есть как это, никому не нужно мое согласие? Я человек пожилой, жизнь повидал, уважаемый — а у меня и согласия никто не спрашивает? Получается, все, Пахом сын Ирьев, пожил и списали меня? Я все ж таки старший плотник… А ну как все перебегут к тебе, кто ж под моим началом останется? Кто доски строгать будет, ась? С чего это я должен разрешать?
— Разве ж это дело? Мы работаем, и вы работаете, с чего это вы будете получать больше? Где ж тут справедливость, где равенство? — поднялся и Ласым.
— Не дадим разрушать производство! — вдруг истошно завопила баба в переднем ряду, счетоводка, которая за всю свою жизнь не произвела ничего, кроме гор макулатуры, — разбегутся, цех закроют, а я тут тридцать лет проработала, для меня цех все равно что дом родной!
— Да он шпион! Посмотрите на него! Саботажник! Появился неизвестно откуда и давай все вокруг разрушать. Сначала машины какие-то выдумал, через них нас перед церковью опозорил, а сейчас и вовсе жизни лишить хочет!
— Бесовщина! Кто ж в здравом уме такое говорить будет?! Это все бесы! Знаете, как бывает? Человек по ночам бесовские голоса слушает, а они ему нашептывают разное!
— Тишина! Тишина! Братья, сестры, да успокойтесь вы! — застучал кулаком по столу Томаш.
Понемногу, гомон в зале сошел на нет.
— Что ты такое говоришь? — обратился Томаш к парню.
— Но вы же сами сказали, посидим, подумаем, как можно решить проблему, — ответил Ярин.
— Подумаем! И ты нашел выход из положения в ереси?
— Ереси? Почему? Это же выглядит таким логичным, разве нет? Если вы хотите, чтобы посудомоечные шкафы делали на совесть, нужно поощрять людей за эту работу…
— Может, и логично, может, и разумно — но ересь всегда именно такой и кажется! Бесы не дремлют, и уж они-то умеют одурачить разумными доводами человека, чье сердце закрыто для веры. Или ты забыл притчу о Каркальщице?
Ярин заморгал. Что еще за Каркальщица?
— И чему только нынче детей в школах учат, — всплеснул руками Томаш, — что ж, эта притча будет сейчас весьма уместна и поучительна. Во времена отца Латаля, да взвеется его имя над всем Сегаем, жила женщина, имя которой никто уже не помнит, ибо народ прозвал ее Каркальщицей. «Мы, чародеи, произошли от самих дженов», — вещала она, будто не понимая, что тем самым сознается в родстве с бесовскими силами, — «разве мы ровня остальным? Что за вздор! Мы подчинили своей воле железо и пар, мы создали паровозы и пароходы, мы построили все, что есть на Сегае — так разве оно не наше? Разве мы должны, наравне со всеми, служить Церкви? А если так, если все будут жить одинаково, то какой резон учить заклинания, творить, изобретать? Предрекаю я — если Церковь победит, то исчезнут чародеи, остановятся поезда, начнется голод, и над городами Империи встанет мгла.» Разумно и складно говорила Каркальщица — или, вернее, это бесы говорили ее устами. Но им не удалось смутить простой народ, этих чистых людей, искренних в своей вере. Народ явился к ее дому и потребовал убираться с имперской земли. Каркальщица отказалась, и тогда трудящиеся судили ее прямо на месте товарищеским судом, приговорил к смерти через разрывание на кусочки и тут же привел приговор в исполнение.
