она все-таки была человеком. Ну, гоблином. Все равно лучше, чем бесплотная и зловещая тень.
— Помоги мне, — слабо попросила Штарна. Отчего-то у нее совсем не осталось сил, — позови кого-нибудь, пусть меня переведут в другую палату, здесь…
Старуха, не говоря ни слова, выскользнула за дверь. Через несколько минут вместо нее зашел клирик, гном средних лет с невыразительным, бесстрастным лицом.
— Так-так-так, — меланхолично протянул он, внимательно рассмотрев Штарну, ощупав своими прохладными пальцами лицо, оттянув вниз нижние веки и заглянув в рот.
— Замечательно, — буднично проговорил клирик, явно не испытывая радости — впрочем, как и неприязни, — готова ли ты раскаяться, дитя мое? Рассказать мне о своих грехах?
— Я не совершала никаких грехов.
— Ты спуталась с бесами.
— Я… послушайте, я ни в чем не виновата.
— Ты выступила против Церкви.
— Не против Церкви, а против произвола. Церковь…
— Безгрешна. Ведь именно она определяет, что грех, а что — нет, и саму себя она в грехе не уличала. Но неважно. Твой знакомый на площади взлетел. Что это было?
— Я не знаю. Была метель, трудно было что-нибудь разглядеть.
— Метель, налетевшая изниоткуда? Просто так, с чистого неба? Некоторые из твоих знакомых уже признались, что видели полеты. Что это, если не бесовщина?
— Я не знаю.
— Они сказали, ты была знакома с этим парнем. Помогала ли ты ему в его черных делах?
— Нет.
— Не лги мне. Раскайся.
— Я ничего не знаю.
— Что ж, — ответствовал священник, — и голос бесов еще силен в тебе. Но ничего, скоро он затихнет, и ты сознаешься во всем. И тогда тебе станет очень, очень хорошо.
Он достал из складок своей серой рясы ланцет и вскрыл вену на руке девушки. Штарна отвернулась — от вида собственной крови, стекающей по руке в чашу на полу, ее замутило. И в этот же самый момент краешком зрения она вновь увидела какое-то движение. Тень снова была здесь. И Штарна могла бы поклясться, что она лакает кровь из чаши на полу.
***
Вспоминая истории и предания о Древних Богах, Киршт подошел к Щачинскому вокзалу. Нет, я по-прежнему не собираюсь никуда уезжать, — подумал он, с усилием заглушая трусоватый писк внутреннего голоса, раздававшийся каждый раз, когда он входил в этот огромный, обшитый мрамором зал с толстыми квадратными колоннами посередине. Здесь было людно и шумно: пассажиры сидели на немногочисленных лавках, читая газеты в ожидании своего рейса, шуршали промасленной бумагой, в которую были завернуты пирожки, куски жареной курицы или овощи, собранные в дорогу, деловито спешили на перроны по подземным переходам, неся чемоданы или волоча за собой сумки на колесах. Но Киршт пришел сюда не для того чтобы к ним присоединиться. Его не манили — совсем нет! — билетные кассы, и он не собирался становиться в конец змеящихся перед ними очередей. Табло расписания, стукающее табличками с названиями городов и номерами рейсов, тоже напрасно пыталось соблазнить его обещаниями поездки в Старомест или Кобылицы. Нет, он пришел в привокзальное кафе, где встречался с теми своими соратниками, которые не разбежались и не затаились. Такие встречи проходили здесь почти каждый день, и наверняка они были очень подозрительны — но, с другой стороны, на вокзале никогда не было недостатка в подозрительных типах.
Эти встречи для Киршта были одновременно необходимы и вредны. Из-за той неуверенности, что висела над городом, он отчаянно нуждался в компании единомышленников, просто чтобы ухватиться за них, не быть одному в этом море сонных, тошнотворно-благонравных людей, над которым поднимались неспокойные, пенящиеся волны из озлобливающихся угрюмых гномов и впавших в неистовство прихожан Церкви. Встречи давали успокоение, возможность высказать все, что накопилось на душе, но в этом заключался и их вред: выпустив пар, Киршт лишался сил для действий, и чем дальше, тем больше эти встречи превращались в бесцельные говорильни. А время меж тем шло.
Киршт сразу нашел нужную компанию, рассевшуюся за одним из столиков — все-таки его друзья сильно выделялись на фоне обычных для вокзалов деревенских жителей в нечистых рубахах и с сальными волосами. Узнав присутствующих, Киршт едва не застонал. О да, это были те самые люди, с которыми можно было попусту потерять сколько угодно времени. Дед Цархт, степенный пожилой гном, помнящий Щачин еще до войны, всегда говорил правильные вещи — медленно, с расстановкой и аргументацией столь обстоятельной, что от нее клонило в сон уже через пять минут. Постоянно вспоминающий о старых временах, он обличал внутренние пороки Империи и Церкви, дотошно-подробно доказывал, почему государство, выстроенное на столь порочных принципах
