и Гедеону тоже было не по себе. Он не мог поверить, что они всерьез обсуждают подобное. Выйти с протестом, или, к примеру, возложить белые розы ко Дворцу Наместника — это понятно, но захват Монастыря? Это уже настоящее преступление. И эта женщина… Кто она вообще такая? И на кого она работает? Гедеона прошиб холодный пот от внезапной догадки. Измена!
— Итак? — спросила между тем Мирта Киршта, — ты освобождаешь друзей, я получаю источник, город спасен от нависшей опасности. Все счастливы, кроме Церкви. По рукам?
— Да. Я согласен. Честная сделка, — ответил гном.
— Честная сделка? Честная сделка? — прорвало Гедеона, — Киршт, она говорит о захвате Монастыря! Насилие — это не выход!
Мирта и Киршт уставились на него, будто только сейчас вспомнив о его существовании. Гедеон сбросил с себя оторопь, и его понесло:
— Только мирный протест! Даже если это правда, насчет бесовских сил — а это еще доказать надо! — мы должны написать в газеты петицию! Потребовать от Ариана сознаться во всем, — в этом месте Мирта, уронив голову, закрыла глаза рукой, — мы не разбойники какие-нибудь, мы добропорядочные граждане! Киршт, вспомни, что говорил Иан, чему он нас учил.
— Иана больше нет, — грубо напомнил ему Киршт.
— Но он бы этого никогда не одобрил. Киршт, это — преступление. Она одержима бесами, она пытается их освободить! Да ее же Альянс подослал! Это даже не просто разбой, это — измена! Измена Родине! Какие бы ни были у нас проблемы… Как можно сдавать Альянсу город? Наш город! Лучше уж Церковь, чем неизвестно что! Я считаю, это нужно обсудить с другими, и принять взвешенное решение. Написать петицию, Киршт… Киршт?
Пара секунд молчания. Вдруг Киршт коротко кивнул, и что-то тяжелое опустилось Гедеону на затылок. Он успел заметить испуганное лицо Хйодра, а потом мир потемнел в его глазах.
— Ты так ничего и не понял, — услышал парень голос Киршта перед тем, как отключиться. — Это наш город. Не твой. А вот Родина, вместе с Церковью — твоя. Не наша.
Глава 18. Огонь, очищающий
Ярин лежал на кровати, закинув одну ногу на согнутое колено другой, и заложив руки за голову. Над ним расположилась гигантская иллюзия, изображавшая нечто вроде шутовской фабрики — десятки механизмов перемещали по конвейеру маленькие иллюзорные мячи. Здесь был и вращающийся винтовой подъемник, поднимавший их на высоту, и сложные спиральные спуски, по которым они скатывались, мелькая разными цветами, и барабаны, и механическая рука, ковш которой заполнялся мячами и перекладывал их дальше по конвейеру, и даже небольшой подвешенный к монорельсу паровоз, увозивший собранные мячи из конца линии в ее начало, замыкая цикл, делая его бессмысленным, но, тем не менее, захватывающе интересным. Ярин собрал в одной иллюзии чуть ли не все известные ему механизмы, объединив их общей задачей. Из этого бы вышла отличная игрушка: воплощенная в материале, она заняла бы, наверное, полкомнаты. Но Ярин не собирался создавать ее в реальности — для него это было всего лишь упражнением, больше похожим даже не на головоломку, а на скороговорку. Чем больше деталей, чем больше движений, тем сложнее и длиннее было заклинание. На то, чтобы выговорить его, у парня ушло почти полчаса.
Его мастерство росло с каждым днем. Он снова учился — не ради ощущения собственной важности, и уж тем более не ради диплома, а чтобы создавать новые вещи, новые решения. Одно это доставляло ему удовольствие, словно удовлетворение какого-то глубокого, едва осознаваемого, но важнейшего инстинкта. То, что за эти вещи он вдобавок получал отличную зарплату, было делом вторичным, хотя и, безусловно, очень важным — так он мог оценить свой рост, свой прогресс и степень своего таланта. Теперь парень уже не грезил об Академии, как раньше — он сильно сомневался, что узнал бы в ней хоть что-нибудь новое для себя. По рассказам своих новых знакомых, черных механиков, уже получивших диплом в Назимкинской Академии или даже в Латуне, он знал: обучение там состояло в основном из зубрежки весьма сомнительных и устаревших догм (называвшихся невесть почему «фундаментальными знаниями»), и повторения на практике добротных, хорошо проверенных, иными словами — древних механизмов. Выдумывание новых не запрещалось, но было вытеснено на второй план: ведь не все были к этому способны, а значит, и ставить за это оценки было нельзя, чтобы никого не обидеть. Да и потом, «новое» означало «разное», и требовало от профессоров слишком больших усилий. Большинство из них предпочитало просто повторять на занятиях одни и те же слова из года в год, переводя студентов с курса на курс также механически, как иллюзия Ярина перекладывала из корзины в корзину мячи.
Ярин позвал сидящую
