арене, — язык епископа слегка заплетался, оттого у него вышло скорее нечто вроде «гусарства на межродной рее», — все это вносит достойный вклад в дело общественного прогресса. И разве можно не гордиться этим, — епископ прервался, несколько раз хлопнув в ладоши.
Казенные клише, перемежающиеся хлопками, насиловали ее разум, уничтожая сознание, мысли и чувство реальности. Эти чтения она, и без того обессиленная и обескровленная, слушала ежедневно по несколько часов.
— …в наших календарях этот год записан как пятидесятый от начала Великой Освободительной Войны и казни отца нашего, Латаля, — хлопки, — это не просто слова. Сегодняшние свершения есть прямое продолжение дела Латаля, практическое воплощение его идей. Этому делу, этим идеям наша церковь верна и будет верна всегда!
Ариан закончил молитву и посмотрел на Штарну. В его взгляде чувствовалась какая-то… безнадежность. Впрочем, он все равно от своего не отступиться. Она будет лежать здесь до тех пор, пока не сдастся. День за днем, неделю за неделей — кровопускания, голод, молитвы и эта одинокая, пустая келья… Словно прочитав ее мысли, Ариан придвинулся ближе:
— Не сопротивляйся вере! Ты надеешься, что тебя спасут? Пойми, дитя, это не спасение. Спасение лишь здесь, в Церкви. А там — грех, суета и тщета. Разве ты не видела свою подругу? Она спокойна, ее душа нашла мир, для нее нет войн, нет бедности, только счастье и покой — разве ты не хочешь такого же для себя?
Штарна молчала.
— Упрямая… — с оттенком досады проговорил Ариан, — ты последняя, кто упорствует в своем грехе. Иногда я даже сомневаюсь, что тебя можно спасти.
Он раскрыл наугад поднятую с пола книгу — разницы не было никакой, все одинаковые:
— Мы всегда гордились своей страной. Но мы не претендуем на звание какой-то сверхдержавы, не покушаемся ни на чьи интересы, никому не навязываем своё покровительство, никого не пытаемся учить жить. Но мы будем стремиться быть лидерами, добиваясь уважения к самостоятельности и самобытности народов Загорья. И это абсолютно объективно и объяснимо для такого государства, как Империя Братских Народов, с её великой историей и культурой, с многолетним опытом совместной, органичной жизни разных народов в рамках одного единого государства. И мы знаем, что в мире всё больше людей, поддерживающих нашу позицию по защите традиционных ценностей, которые тысячелетиями составляли духовную, нравственную основу цивилизации, каждого народа: ценностей равенства и единства всех и каждого на Сегае!
Равенство, единство… Не так уж это и плохо. Всего-то и нужно, что услышать, поверить, принять… и плыть по жизни дальше добропорядочной, счастливой горожанкой. Ариан достал из складок своей рясы знак глаголя: огромный и заостренный к концу, выполненный из рога какого-то животного:
— Покайся, дитя мое. Покайся! Чтобы ни держало тебя в мире — отпусти это. Это человек? Мать? Муж? Жених? — Ариан словно читал ее мысли. В его голосе зазвучало напряжение, — любая любовь грешна, кроме любви к Церкви. Кто он? Назови его имя! Отрекись от него.
Еле слышно, глядя мимо епископа, Штарна выдохнула:
— Киршт…
***
— Что ты здесь делаешь? — изумленно спросил Ярин у эльфа, когда за ним захлопнулась решетка, и стражник скрылся за углом.
— Ну, в некотором смысле, я здесь из-за тебя, — ответил Эжан.
— Что? Они решили, что ты тоже работаешь на Ритца? Эжан, я ничего не говорил им, клянусь! Они что, просто хватают всех, кто под руку подвернется?
— Ну да. Обычное дело. Что ж тут такого?
— Но ведь должны быть какие-то основания… Нельзя же просто так взять и арестовать человека!
— Так кто ж спорит, были основания… И в твоем случае, наверное? Ты-то как сюда попал?
— Соседи донесли, черт бы их побрал. Кушаю я, видите ли, не по чину. Бабки в мусоре копались.
— Ну вот. Экий ты беспечный.
— А что, я, по-твоему, должен был делать? С собой уносить все, что в холодильнике? Вместе с холодильником?
— Конечно. Другие же так делают, а ты, со всеми твоими чародейскими талантами, не можешь?
Ярин, раздраженный, уселся на нары.
— В голове не укладывается. Каждый раз, когда я думаю, что хоть как-то устроился в жизни, все катится псу под хвост. Начиная с того экзамена в Академию. Я же на голову выше всех остальных абитуриентов был. На две головы! Сомневаешься?
— В твоих способностях? Ничуть, — на сей раз Эжан не язвил, — но сомневаюсь, что тебе они помогли.
— Вот именно. Приняли на мое место убогого из Тролльих земель, дуру со связями и блатного горца. Разве это честно? И с посудомоечным шкафом то же самое… Для себя я, что ли, старался? У меня и посуды-то почти не было, чашка да тарелка. Хотел людям помочь,
