цех поднять… И вот чем все в итоге закончилось.
Ярин замолк, настороженно, нервно озираясь по сторонам.
— Я всего-то и делал, что детали для швейных машинок да игрушки для детей! Они посадят меня? Как ты думаешь? Надолго?
— Лет на пять. Или на десять, если попадешь под какое-нибудь решение всеимперского собора об усилении мер. Или на пару месяцев, если тот же собор внезапно решит взять курс на гуманность. Или выпустят, если сдашь Ритца. А может, и не выпустят. Как захотят, так и будет.
— Но ведь я ни в чем не виноват.
— Объясни это им.
Да уж, им это было совершенно неинтересно. Ярин это знал. Он помолчал еще немного, постепенно наливаясь злобой, и с чувством воскликнул:
— Черт бы их всех взял! И дознавателей, и соседей-стукачей, сук эдаких, и Томаша, и рабочих цеховых — они тоже донести не замедлили… Всех вас! Понаразвели церковников, стражников, бабок сплетничающих, соборы трудящихся, всю эту мразоту — на хера?
— Ну конечно, все вокруг сволочи, один ты — Лерр в сияющих доспехах!
— Так ведь и вправду сволочи! — заорал Ярин в голос. Обычно его не так-то легко удавалось вывести из себя, но сейчас он был зол и напуган, да еще и Эжан будто специально задался целью его разозлить, — на хрена они все нужны? Что они делают, кроме как мешают нормальным людям радоваться, творить, наслаждаться жизнью? Зачем все это? Может быть, мы, чародеи, действительно лучше их, а они действительно сволочи? Может быть, все что нам нужно — это просто избавится от них, избавится от Церкви и Империи, и просто жить счастливо?
— А может быть, ты просто не умеешь приспосабливаться?
— А может, я и не должен? Может, это они должны приспособиться к нам? Где бы они были без колдовства? Мотыгами бы в навозе копались да за плугом шли — никаких тебе тракторов! Никакого водопровода — вали с коромыслом к колодцу, никаких плиток, никакого отопления — ворочай кочергой, растапливай печку! Это мир был построен чародеями — так может быть, не мы к ним, а они к нам должны приспосабливаться.
— Может быть.
— Может быть, — задумчиво произнес Ярин, словно пробуя мысль на вкус. Было приятно, хотя и очень уж необычно. Вся Империя, все общество вокруг было пропитано совершенно другими идеями. Равенство. Единство. Не высовываться. Не лезть. Каждый раз, когда Ярин пытался — очень робко! — воспротивиться этому, мир бил его по голове, и до сих пор парень винил в этом себя — недостарался, недообъяснил… А может, все и впрямь не так?
— Может быть, — повторил Ярин, — ты и прав. Может быть, думай я так раньше, мы бы здесь не сидели…
— Что ты имеешь в виду?
— Я могу делать… кое-что. Я мог бы отпереть эту решетку, мог бы побороть стражников. Если бы только знал как. Эта сила…
— Какая сила?
Ярин вздохнул и рассказал ему все: про поверженных в поезде обидчиков, про отпертую неведомо как дверь при пожаре. Эти откровения в неправильной компании означали бы обвинения в бесопоклонстве, и Монастырь, а то и виселицу, но ведь Эжан был его другом. Внезапно, он похолодел. Как все-таки получилось так, что меня посадили именно в эту камеру?
***
Послушница, спотыкаясь и аж подергиваясь от желания помочь, проводила гнома в лечебное крыло Монастыря — длинный коридор с парой десятков выходящих в него келейных дверей. Она не знала, где находится Ариан со своим пациентом, и потому Киршту пришлось заглядывать в каждую из них по очереди. Все палаты были похожи друг на друга — бесцветные, безликие, безжизненные. По спине Киршта пробежали мурашки. Ему вдруг показалось, что он бегает по кладбищу, и каждая из этих комнат — чья-то могила. Ох, Штарна… Успел ли я?
Почти отчаявшись, Киршт увидел выбирающийся из-под двери последней кельи голубоватый свет — и сразу побежал к ней. Он пинком распахнул в дверь и влетел в помещение. На кровати лежала Штарна, ее рука свешивалась вниз, вся покрытая запекшейся кровью. Над ней навис епископ Ариан, сжимающий в руке знак церковного Глаголя. О джены, что за чертовщина здесь происходит? Присутствие чего-то темного, холодного и сонного, чувствующееся во всем здании монастыря — и внизу, и в коридоре лечебного крыла, и в кельях — было особенно ощутимо здесь: оно словно сгустилось, сконцентрировалось, почти обретя самость. Смерть. Он словно увидел ее, сотканную из теней, стоящую напротив епископа, по другую сторону кровати. Но тут Штарна простонала, прошептала его имя — чуть слышно — и вспышка надежды ослепила гнома. Она узнала его! Неужели, неужели еще не все потеряно? В нем заклокотала сила, та самая, что просыпается в любом человеке, в любом живом существе в миг, когда к нему прикасается смерть — собственная или чья-то чужая.
Движимый этой силой, он не вспомнил об арбалете на поясе, и кинжал выпал
