человеческого. Впрочем, карликами их назвать можно было только со злости — этот, например, был всего на ладонь ниже Ярина. Как и другие гномы, он был широкоплечим и коренастым, а руки, высовывающиеся из коротких рукавов рубашки, были едва ли не также толсты, как нога Ярина.
— Ну, как прошло? — спросил у гнома Ярин.
— Нормально, — неопределенно махнул рукой Штром.
— Что тебе сказали, проходишь? Покажешь свой этюд? — пытался разузнать побольше Ярин. Конечно, он был уверен, что его иллюзия была гораздо лучше телеги Ахыка или недостроенной башни Фионы — но все-таки волновался.
— А ты свой? — гном подозрительно сощурил глаза.
Ярин вновь создал горную дорогу с носящимися по ней вагонетками — с каждым разом упражнение выходило все легче и легче, в этот раз ворожба не заняла и пары минут. Закончив Иллюзию, он заметил, что Штром смотрит на него, едва ли не отвесив челюсть.
— Да-а! — потрясенно выдохнул гном, и принялся внимательно изучать изгибы и петли рельсов.
Насмотревшись вдоволь, он торопливо, как будто даже несколько смущенно, пробормотал свои варги, длинное и запутанное заклинание, и на полу перед ним возникла полупрозрачная иллюзия заводной машинки, катающейся туда-сюда. Из нее торчали железные руки, сжимающие метлу и совок, которыми машинка сосредоточенно убирала сор со своей дороги. Добротный и практичный этюд, может быть, без особого полета фантазии, но исполненный старательно и качественно, со вниманием к мельчайшим деталям. Штром явно был серьезным соперником, но, как ни странно, Ярин ощущал к нему лишь уважение, даже симпатию.
— Круто… И как?
— Сказали, что нежизненно. Зачем нужна эта машина, когда есть тролли? И чем они, дескать, будут заниматься, если повсюду будут твои побрякушки?
Ярин заморгал. Такая постановка вопроса слабо укладывалась у него в голове. Парень встретил в Назимке уже два утра, и каждое из них он наблюдал неповоротливые фигуры с метлами на улицах города, и неизменно им сочувствовал: ведь это монотонное махание метлой и вдыхание поднятой с земли пыли было способно довести до умоисступления кого угодно. Собственно, именно этим Ярин объяснял себе грязь на улицах города, а также отчаянное хамство дворников, с которым также успел познакомиться за этот, казалось бы, короткий срок. Но, оказывается, лучшие умы Назимки не видели в этом проблемы. Неужели в грядущем Эдеме тоже планировались тролли с метлами?
— Но, в общем-то, какая разница? Мы в любом случае поступим, ты же видел, что творят другие.
— Творят-то творят… Но южанин точно пройдет, без вариантов. Видишь его медаль? Такую дают за отличную учебу. С ней в Академию принимают без всякого этюда. Ему нужно будет просто показать медаль комиссии.
— Думаешь, он в самом деле так умен? — удивился Ярин, — внешность, конечно, бывает обманчивой, но…
Алшъят внезапно громко, раскатисто рыгнул, и Ярин умолк. Штром покосился на него и ответил:
— Думаю, нет.
— Неужели он ее купил?
— О, что ты, конечно, нет! — воскликнул Штром. — Это ни за какие деньги не купишь. Нет, скорее всего, его папа директор школы. Или, к примеру, зубной лекарь.
— Э-э… а причем тут лекарь?
— Притом, что директору школы надо где-то лечить зубы, а хороших лекарей не так уж и много. Особенно на юге. Блат дороже денег.
— А про девицу что думаешь? — Ярин взглядом указал на сидевшую в углу Фиону, у которой в этом момент в очередной раз рассыпалась башня.
— Тут и думать нечего, ее отца вся академия знает. Он уже к экзаменаторам заглядывал, здоровался, а то вдруг кто-нибудь из них умудрится забыть, что девочка не просто так сюда пришла. А вот тролль пролетит, наверное. Он и телегу-то изобразить не может.
Или может, — с внезапной тревогой подумал Ярин. Впрочем, какая разница? Ярин попытался успокоиться: все равно его горная дорога — лучшая. Ну, может быть, после этой уборочной машинки… Хотя нет. Лучшая.
***
Спустя час Ярин вошел в зал комиссии, где за длинным столом сидели три преподавателя Академии, принимающие вступительный экзамен — три вершителя судеб. Председательствовал старший из них, седобородый профессор-гном Гекрат, известный и уважаемый чародей. Он построил, наверное, полсотни мостов, тоннелей и зданий за свою долгую, начавшуюся еще при Влыдыке, жизнь, а после четверть века преподавал в Академии, передавая свои знания и опыт новым поколениям студентов — но не угас, не растерял ни бодрости, ни всегда хорошего расположения духа. Вот и сейчас он, волнуясь и энергично жестикулируя, рассказывал что-то сидящему слева от него Валею — лысеющему человеку средних лет с таким выражением лица, будто он только что по ошибке глотнул скисшего молока. Ни Гекрат, ни Валей
