откуда он прибыл в город, как попал в штаб и почему в штабе в принципе не может быть его бумаг. В отличие от своих подчиненных, Тейлар быстро усваивал нужную ему информацию. И также быстро делал выводы. Запустив руку в карман, он вытащил оттуда Кольцо призыва.
— Через неделю придешь опять, — сказал Тейлар, надевая кольцо на палец Ярина, — к этому времени мы все подготовим. Кругом, шагом марш!
***
Утром пятого дня после визита в Штаб, Ярин вновь вышел из общежития ранним утром. Он быстрым шагом шел по мостовой, механически обходя колдобины и оставшиеся после ночной грозы лужи на дороге. Он не ощущал легкой утренней прохлады, не слышал пения птиц, не обратил внимания на клумбу с цветами, которые были высажены совсем недавно, и потому окрестные жители еще не успели срезать их на букеты или выкопать для пересадки в цветочные горшки. Не чувствовал он и повисшего в воздухе кисловато-металлического аромата: это работал расположенный неподалеку медеплавильный заводик, которому жители района были обязаны не только периодически возникающей вонью, но и изредка окрашивающимся в зеленоватый цвет снегом. Впрочем, от зеленого снега еще никто не умер, а стране нужна была медь — именно так говорили церковники на проповедях, предупреждая всяческое недовольство.
Мысли Ярина были заняты только одним: предстоящим визитом в Штаб. Он уже понял, что служба в Имперской Гвардии не имеет ничего общего с историями о подвигах боевых магов. Старые книги повествовали о чести, долге, отваге и сообразительности — и это совершенно не вязалось ни с толпами раздетых будущих гвардейцев, ни с унизительными медосмотрами, ни с общим бардаком, царившим в Штабе. Он расспрашивал о воинской службе своих соседей по комнате, и вообще всех постояльцев «Крестьянского Приюта». Они были единодушны: служба гвардейца — дело благородное.
— Эх, славное было время! — с ностальгией вспоминал один из соседей Ярина, тролль лет тридцати пяти от роду, — дрались стенка на стенку, наши против гоблинов. А что? Мне вот нос сломали в Гвардии, видишь? — тролль указал пальцем на свой нос, который и вправду смотрел немного в сторону. — Это и есть настоящая жизнь!
Ему вторил и сравнительно молодой гоблин, который был лишь чуть-чуть старше самого Ярина:
— Только в Гвардии человек тот, кто он есть. Порой приходит такой, фу-ты ну-ты, и работа у него, и жена красивая, и родители в достатке, и у самого деньжата водятся. А ты его — раз! — и в сортир башкой, нехай чистит! Там ему и место!
— Боевые машины? — удивлялся третий сосед, — не, не помню. Хотя вру, было! Выехали мы, в самом конце службы, на поле. И из катапульты выстрелили — раза три! А больше и не нужно, я считаю. Лишняя морока, сломается еще, или там придавит.
— А чем же вы там занимались? — не выдержал Ярин.
— Ну как, окопы учились рыть, и строем ходили. Днями шаг чеканили, р-р-раз-два, кру-гом! Выправка сейчас — ух! — до сих пор девчонки засматриваются.
Чем больше Ярин слушал эти воодушевляющие отзывы, тем больше понимал, что атмосфера легкого безумия, хорошо ощущавшаяся в Штабе, оставила в свое время на обитателях «Крестьянского приюта» неизгладимый след. Как можно радоваться годам, проведенным столь бездарно? Впрочем, островки здравомыслия вокруг Ярина все-таки сохранялись — Лорель, например, был с ним полностью согласен. Эльф уже успел коротко постричься и выкинуть свое перо, максимально приблизив свой облик к среднегородскому.
Лорель поведал ему несколько рассказов об изощренных пытках, которым в Гвардии подвергали новичков, особенно таких хилых, как сам эльф: были здесь и порка ремнем с металлической пряжкой, и удары с разбега ногой в грудь, и вставленные между пальцами зажженные спички. Конечно, Лорель все это придумал. Ведь не может же такого быть на самом деле?
По словам Лореля, существовало лишь два пути избежать гвардейской службы, и первым из них было образование. Лорель учился в Латуне, и осваивал военное дело прямо там, так что Гвардия ему не грозила — по крайней мере, до тех пор, пока его не отчислят. О такой возможности эльф предпочитал даже не думать. Вторым вариантом была тяжелая болезнь — такая, чтобы даже сидящей в штабе дуре-фельдшерице была очевидна его непригодность для военного дела. Парни с плоскостопием и косолапием, например, могли вздохнуть свободно, и Лорель говорил об этом чуть ли не с завистью — им-то не нужно было так беспокоиться об отчислении! Гвардия уничтожала традиционные представления о ценности здорового тела, ведь немощные и больные, лишенные висящей над ними угрозы службы, жили в Империи гораздо свободнее.
Однако болезней у Ярина не было, знакомых лекарей, чтобы это компенсировать — тоже, и он предпочел сосредоточиться на образовании. Ворота
