это такой большой город, здесь все для меня так ново!
— Да уж, молодые девушки не часто слушают, что Иан им рассказывает, — рассмеялся Гедеон, парень чуть пониже Иана, веселый и холеный, с золотистыми волосами до плеч, завивающимися в подчеркнуто неряшливые кудри, и зелеными глазами, чье лицо почти никогда не покидала улыбка. Иан покраснел. Как он смешно краснеет! Сначала его уши мгновенно стали чуть ли не бордовыми, а затем и лицо медленно залилось нежно-розовой краской. Гедеон, между тем, продолжал:
— Вообще-то, у нас здесь вовсе не ярмарка, а народное восстание! На площади Восстания! — и, довольный каламбуром, пусть и произнесенным явно не в первый раз, засмеялся.
— Восстание? — удивилась Алия, — вот это? — она указала на людей, сидящих кружком неподалеку, и увлеченно поющих под гитару.
— Самое большое за четверть века, не сомневайся! — ответил Гедеон, — мы, народ, протестуем против несправедливости системы!
— Расскажи мне, пожалуйста, с самого начала. Я издалека, и даже не слышала ни о чем таком, — Алия старательно изображала из себя деревенскую дурочку.
— Сейчас я все объясню, — попробовал было вмешаться Иан, но Гедеон сказал:
— Нет уж, ты упустил свой шанс. Сейчас моя очередь. С чего бы начать? Наш город, как ты успела понять — особенный: город искусств, культуры и свободы. Других таких городов по всей Империи не сыскать, и легко могло бы не быть ни одного — чистая удача, что здесь все обернулось таким образом. Во-первых, у нас еще со старых времен заседает не просто собор, а городская Ассамблея, составленная из людей уважаемых и в меру строптивых. Во-вторых, последние восемь лет над Щачинской Церковью начальствовал епископ Иеремей, человек в вере хоть и твердый, но скромный и тихий: веру он проповедовал, а не насаждал, и в храмы свои предпочитал приводить людей убеждением, а не силой. Но три месяца назад то ли удача нас оставила, то ли кто-то решил, что хватит с нас вольнодумства — и Иеремея сменил новый епископ, Ариан, из самого Латальграда, истовый и дремучий. Он полжизни служил Инквизитором, а вторую половину воспитывал молодежь себе на смену. Едва приехав в город и оглянувшись по сторонам, он сразу же пришел от здешних порядков в ужас: ересь, с которой он так долго боролся в Латальграде, была тут просто повсюду. Он торжественно пообещал привести наш город, как он выразился, «в порядок».
— Вернее, в то плачевное состояние, в котором находились все остальные имперские города, — проворчал Киршт, подсевший к ним с большой железной кружкой обжигающего чая и бутерброда с колбасой, которую принесла Алии.
— За первый месяц Ариан объявил ересью и запретил анекдоты, стихи с плохой рифмой и картины, нарисованные не слишком старательно. В скором времени в список добавили еду и одежду, которые были произведены за пределами Империи — ведь они могли быть испорчены, случайно или, чего хуже, нарочно, чтобы подкосить здоровье горожан, — продолжал Гедеон, — через некоторое время Ариан с удивлением обнаружил, что горожане по-прежнему погружены в ересь. Более того, после всех эдиктов их греховность, как ни странно, скорее выросла: они и не думали воздерживаться от запрещенных вещей, и вместо этого крыли епископа матом. Мы, щачинцы, такие! — Алия заметила, как на мгновение сморщилось лицо Киршта.
— Помолившись, вспомнив о тех испытаниях, через которые прошла Церковь в былые времена для победы над своими врагами, и смирившись со своей ношей, Ариан решил действовать настойчивее. Он учредил при Щачинской Церкви тайный орден Искателей, и его адепты принялись доносить епископу обо всех услышанных греховных разговорах и обо всех увиденных еретических вещах. Они исподволь проверяли благонравность своих знакомых, сидели на почте, вскрывая чужие письма, и копались в мусоре, чтобы обнаружить там остатки запрещенной иностранной колбасы.
— Неужели сажали в тюрьмы за кусок колбасы? — удивилась Алия.
— Глупости, конечно же, нет. В первый раз вызывали на разговор к Инквизитору, и во второй раз тоже… Могли на работе премию снять, или из Академии исключить, а если человек известный — то и в храме на проповеди ославить, или даже епитемью наложить.
— Этим, кстати, Ариан в первую очередь воспользовался, — ввернул Киршт, — наложил на членов Ассамблеи, самых языкастых, обет молчания. Заседания тут же стали гораздо тише, а члены Ассамблеи — гораздо злее.
— А еще могли в Монастырь отправить, на лечение от ереси и одержимости, — вставил Иан, — вот, собственно, это…
— Да погоди ты, дай по порядку рассказать, — отмахнулся от него Гарин, — покончив с книгами, картинами и колбасой, Ариан вдруг озаботился нравственностью молодежи. Город, по его словам, прогнил насквозь, и причину этого нужно
