они не торопились отказываться от веками сформированных представлений о прекрасном.
Работа была несложной, и очень уже во второй день Ярин менял заготовки, настраивал резцы и толкал обод ровно с той скоростью, с которой было нужно, совершенно не задумываясь. Когда парень уже было решил, что освоился, к нему подошел Тарп, и, нахмурясь, произнес укоризненным голосом:
— Ты что это делаешь?
Ярин растерялся. Разве что-то не так? Перед ним лежали полсотни сделанных сегодня шурупов: парень проверял каждый из них, и они выглядели безупречно, но, видимо, он все-таки ошибся… Тарп, между тем, продолжал:
— Тебе сколько по плану установили? Тридцать штук. А ты сколько наделал?
— Э-э-э… Но ведь я, я могу работать лучше, — озадаченно забормотал Ярин, чувствуя себя сбитым с толку.
Тарп удивленно посмотрел на Ярина, вздохнул и покачал головой, будто бы разговаривая с несмышленышем:
— И зачем тебе это?
Действительно, зачем? Было не так-то просто ответить на этот вопрос. Ярин сам не заметил, когда именно привык трудиться на совесть. Орейлия всегда работала именно так — халтуря, ее семья не выжила бы в Железном Лесу — но ей никогда не приходилось прилагать особых усилий, чтобы научить тому же и Ярина. Это получалось как-то… само. Без особых усилий, причин и целей. Поэтому Ярину пришлось соображать на ходу:
— М-м-может, мастер мне зарплату поднимет?
— Нет, мастер тебе план поднимет. И мне заодно. Оно тебе надо? — и, не дожидаясь ответа Ярина, сказал, — вот и мне не надо. Тридцать два сдашь сегодня, а остальное — с завтрашней партией.
— А почему тридцать два, а не тридцать?
— Потому что хороший работник должен план перевыполнять, — подняв палец вверх, наставительно сказал Тарп, и, заметив, что Ярин снова открыл рот, быстро добавил:
— Но не слишком сильно!
— Тогда я приду завтра на работу попозже? — сказал Ярин, надеясь подольше поспать: рабочий день в Империи начинался с рассветом, и это очень сильно расстраивало любившего поваляться с утра подольше парня.
— С чего ты взял? — удивленно поднял брови Тарп.
— Так ведь работы меньше?
— Ну и что? Как-то ты все усложняешь. Рабочий должен проводить в цеху ровно восемь часов в день, производить три десятка шурупов, и получать две сотни золотых в месяц. Понятно?
Действительно, что ж тут не понятного? Однако Ярину пришлось немало потрудиться, чтобы перенять у своих коллег по цеху ту ленивую, слегка сонную неспешность, которая позволяла им весь день выглядеть занятыми, и при этом точно укладываться в план. В первые дни он постоянно одергивал себя, чтобы не увлекаться и не работать слишком быстро, периодически отрываясь от станка, чтобы выпить чаю, почитать газету, перекинуться парой слов с сослуживцами… Поначалу было трудно, но потом Ярин приспособился и практически ничем не отличался от других рабочих, так же искусно имитируя труд. В этом ему помогали книжки — пока остальные курили трубки или украдкой распивали самогон из тонких, приспособленных для ношения во внутреннем нагрудном кармане фляжек, Ярин, спрятавшись за своим верстаком, читал какую-нибудь книжку о волшебстве огня и пара. Ярин одалживал их у Калыты, одной из старух общежития. «Посмотри у меня на антресолях», — предложила она, когда он за чаем пожаловался, что не смог достать нужных учебников в магазине. Встав на табурет, открыв створки и сунувшись в царство пыли и ветхости, он так и опешил: у Калыты были собраны настоящие сокровища! Конечно, выбор был не тот, что у Орейлии, но для отставной счетоводки цеха это было очень внушительно. Оказалась, что эта коллекция была собрана ее мужем, чародеем-любителем, который собирал эту коллекцию в течение всей жизни — а после его смерти она вот уже как семь лет невостребованной пылилась на антресолях.
Это было очень кстати. Теперь, когда он снова придет в Академию, у него будут и знания — ведь он так много узнал всего за одну зиму, а теперь у него впереди был целый год! — и рабочий опыт, служивший дополнительным преимуществом. Он понимал, что снова столкнется с Феодимом, или с кем-то ему подобным, а значит, ему были необходимы все возможные преимущества. Ярин твердо намеревался поступать еще раз: грезы об Академии были ценны еще и потому, что собственно работа очень скоро начала его попросту бесить. Кем он был в этом цехе? Приложением к станку, несовершенной и малоэффективной заменой паровому двигателю, и каждый раз, когда Ярин касался обода машины, он чувствовал, будто маленькая частичка сознания и человечности покидает его. Не единожды уже он дивился тому, что эти станки, питающиеся силами людей, превращающие их в свои придатки, вообще еще использовались. Ведь эта конструкция, на которой он работал,
