уместить в своей голове. Эльф мог вспылить из-за пустячной ошибки и затем часами пилить Ярина за его недоученность и криворукость, не забывая подчеркнуть при этом собственные золотые руки и светлую голову. Постепенно до эльфа дошло, что Ярин вовсе не глуп и отлично справляется с поставленными задачами; чуть больше времени потребовалось Эжану для смирения с тем фактом, что он не единственный работник цеха, разбирающийся в колдовстве. Он был немало удивлен, что какая-то отшельница из какой-то Сталки могла так хорошо научить парня волшебству огня и пара. Эжан вообще не одобрял самоучек, которые, может быть, и могли выполнить отдельные задачи, но при этом не обладали общим виденьем и широким кругозором, которые можно получить только при систематическом обучении в Академии — подобные сентенции он на разные лады повторял почти ежедневно.
Но со временем Ярину даже удалось расположить к себе эльфа: он не вступал в споры, не перечил, и просто выполнял данные ему поручения. Он вообще был спокойным, тихим, может быть, даже немного медлительным на слова и поступки — и, наверное, только с таким характером можно было выносить раздражительного Эжана. Постепенно эльф привык к своему подмастерью и стал разговаривать с ним почти нормально. Нормально для эльфа, по крайней мере, и только тогда, когда речь шла о работе или о волшебстве. Другие стороны жизни Эжан почти не обсуждал, или же рассказывал о них с презрением и горечью.
Взять хотя бы его рассказ об Академии, к примеру. Эжан учился не в Назимке — он родился в небогатой эльфийской семье из маленького городка под Кобылицами, на побережье Срединного Моря, с детства проявлял таланты будущего волшебника, подчиняющего мир своей воле, возводящего мосты через бурные реки и пробивающего тоннели в непокорных горных породах. Бедность его семьи не была помехой: Империя дарила молодым и талантливым ученикам бесплатное обучение в любой Академии или Университете страны. Впрочем, приемная комиссия Латальградского университета отнеслась к нему предвзято, не оценив его талантов — в этом его опыт совпадал с Яриновым. Но в Академию Ремесел Кобылиц он все-таки поступил. Он отважно грыз гранит науки, учился только на отличные отметки, и получал неплохую стипендию, на которую жил лучше, чем в своем родном поселении.
Однако, когда дело дошло до выпуска, выяснилось, что даже в Империи все имеет свою цену. Свободный поиск работы считался пустой растратой времени, и поэтому отучившиеся студенты распределялись на рабочие места в соответствии с решением церковной комиссии, основывающей свой вердикт на талантах, знаниях, семейных связях и личных знакомствах выпускника. Ни о каких мостах и тоннелях речи даже не зашло. Эжан учился лучше всех в группе, и вполне мог бы начать чародеем, пусть и не самого высокого ранга, а там, глядишь, дорос бы и до полноправного волшебника — но выпускная комиссия перечеркнула его мечты, сочтя, что он заслуживает лишь места механика-ремонтника в мебельном цехе, в полном соответствии со своим дипломом. По велению экзаменаторов, Эжан отправился за тридевять земель, на другой конец Империи, в Назимку, которая казалась ему такой холодной и мрачной по сравнению с его родными краями, где лето длилось полгода, где прямо на улице росли вишни, сливы и яблоки, где почти не было снега и даже зимой не приходилось одевать шуб и тулупов. Наверное, тогда он и стал таким брюзгой, — подумал Ярин, услышав эту печальную историю.
Впрочем, у Ярина не было особой необходимости приятельствовать с эльфом. Друзья у него нашлись и без Эжана. Вечера он проводил на заднем дворе цеха в компании других рабочих, с которыми чуть ли не с самого начала познакомил его Тарп. После перевода к Эжану, некоторые поначалу относились к нему подозрительно, называя «умником» и «выскочкой». Но, с другой стороны, парня привел в компанию именно Тарп, который был несомненной душой тусовки — и к новенькому решили присмотреться. Ярин не выпендривался перед друзьями, не хвастался и не выпячивал свои таланты, поэтому со временем их настороженность прошла. После работы они собирались во дворе цеха или в парке, пили эль, болтали о том, о сем, заигрывали с девушками… Ярину казалось, что он наконец нашел свое место в этом мире, и он чувствовал себя вполне счастливым.
Эжан, разумеется, не одобрял этих вечерних посиделок: рабочие казались ему слишком грубыми и неотесанными. Может быть, что-то в этом и было — по крайней мере, никто из них не заканчивал Академий — но зато, думал Ярин, они не ворчат постоянно по поводу и без повода, и поговорить с ними можно не только на работе и не только о ней. В любом случае, это лучше, чем куковать в гордом одиночестве в общежитии, или, например, водится с гоблинами.
Ярин испытывал к этому народцу
