кроились по одному и тому же образцу, рассчитанному Латальградскими мудрецами — столько-то плотников, столько-то сборщиков, механик, распорядитель, буфетчица…
Эжан отсутствовал и сегодня, поэтому именно Ярину выпала удача пообщаться с Танаей — дочкой содержателя постоялого двора, молодой красавицей, только что справившей семнадцатилетие, с каштановыми волосами, большими синими глазами, и доброй, искренней улыбкой, от которой на ее щеках появлялись трогательные ямочки. Она радостно улыбнулась, узнав, что заказ уже готов, словно удивившись тому, что Ярин управился точно в назначенный им самим срок, и отблагодарила парня добрым словом и гостинцем от своего отца — крупной серебряной монетой. Это не был имперский золотой — на монете был отчеканен орел и рубленые гномьи письмена. Ярин удивленно посмотрел на девушку, ведь платить нужно было мастеру Елсею, и в любом случае общепринятыми деньгами. Мастеру же в качестве обычной и практически обязательной благодарности за честно выполненную работу полагался небольшой пузырек мутноватой водки. Для женщины это была бы коробка шоколадных конфет. Но монета? Таная хихикнула:
— Постоялец потерял. Целый кошель, представляешь? А с виду самый обычный человек был… Купить на эти деньги все равно ничего нельзя — вот отец и раздает как сувениры.
В Латальграде, вроде бы, существовали валютные магазины, где иностранцы, изредка приезжающие в Империю поработать, и еще реже — подивиться на диковинки здешней жизни, могли отоварить свои кроны и марки. Рассказывали, что в таких магазинах можно было купить абсолютно все: и молоко, и колбасу, и даже, как бы невероятно это ни звучало, мясо! Впрочем, доподлинно установить справедливость этих легенд было довольно сложно: граждан Империи в эти магазины для приезжих на порог не пускали, да и взять диковинные деньги им было неоткуда. Впрочем, в Назимке эти разговоры были довольно абстрактными — в здешней глуши отродясь не видывали ни иностранцев, ни их денег, ни магазинов для них.
Ярин помог приехавшему вместе с девушкой на повозке дворнику загрузить шкаф в телегу. На прощанье Таная сказала Ярину:
— Молодцы вы, быстро сработали, спасли мои ручки от стирки. Эх, — добавила она мечтательно, — вот бы вам выдумать такую штуку, чтобы посуду мыть! Тогда б моя жизнь совсем беззаботной стала.
Ярин попрощался с Танаей, мельком удивившись: неужели такой штуки до сих пор не выдумали? Никогда раньше он не задумывался о приспособлении для мытья посуды, но, как сейчас оказалось, был совершенно уверен, что это — вещь совершенно обыденная. У Орейлии, впрочем, не было ничего подобного — но, с другой стороны, и посуды у нее было немного. Парень продолжил работу, то и дело отвлекаясь и думая о мытье посуды. Ведь он точно видел такую штуку раньше. Вот только как она выглядела?
Вечером во дворе Тарп, уже порядочно приняв на грудь, подтрунивал над Ярином:
— А что это на тебя Таная так смотрела, а? Чем ты ее завлек?
— Да я ей прачечный шкаф сделал… а она меня спрашивала, нельзя ли такой же, но для посуды. Неужели таких не делают?
— Ну и лентяйка! Конечно, не делают. Женщина и должна мыть посуду, чем же ей еще заниматься? Правда, сестренка?
— Ага, как же! — с негодованием воскликнула Илка, сестра Тарпа, — Не хочу я ни за кем чашек мыть!
Илке было всего пятнадцать, и она еще училась в школе, а потому была одета в форменное темно-коричневое платье, и вокруг ее шеи был повязан серый галстук. Это была крупная, пухленькая девочка с заплетенными в длинную косу волосами, и такими же, как у брата, черными глазами — только вот кожа ее была гораздо светлей, почти белая. Она иногда приходила, соскучившись, к брату на работу после школы, и, конечно, не доставляла ему этим ни малейшего удовольствия — мало того, что с ней приходилось нянчиться и внимательнее следить за языком, так еще и ребенком она была вредным, и любила поспорить «с большими». Получалось у нее это не слишком хорошо. Илка не была дурочкой, но ей, подростку, было трудно вести разговор на равных с братом и его друзьями, которые набрали немало жизненного опыта за отделяющие их от девочки пять-десять лет. Поэтому над Илкой потешались, хоть и не слишком явно.
— Ты маленькая пока, — вздохнул Тух, тролль уже в годах с отросшими полуседыми бакенбардами, — вырастешь, выйдешь замуж, тогда все и поймешь.
— Не пойду я ни за кого замуж! — бросилась в атаку Илка, топнув ногой, — и уж в любом случае дома сидеть и чашки мыть не буду!
— А что ты будешь делать? — с любопытством спросил Вадай, парень лет двадцати пяти.
— Я? — Илка ненадолго задумалась, вопрос застал ее врасплох, — ну… рисовать буду. Или истории сочинять. Про старые времена, когда Леды еще стояли, древнее волшебство,
