вместо положенных двух, так что городским властям пришлось заботиться и о бесперебойной работе вытрезвителей и госпиталей, которые с трудом вмещали огромные очереди перепивших, обожравшихся и покалеченных в пьяных драках.
После праздничного марафона прошло всего две недели, и Елсей получил письмо, запечатанное серым воском со знаком Церкви — приказ явиться, вместе с Ярином, к отцу Герсинию, который ведал делами народного хозяйства. Заседал святой отец в городской управе, которая, по идее, была высшей властью в городе, но на деле являлась всего лишь одним из приходов Церкви, и далеко не самым значительным. Ратуша находилась в центре Назимки, внутри крепостной стены, недалеко от вокзала и Академии, и представляла собой внушительный, но скучный дворец, с непременными барельефами, статуями и шпилем. Мастер Елсей показал следящему за входом стражнику приглашение, и, дождавшись его одобрительного бурчания, провел Ярина внутрь.
Здесь было на что посмотреть: выложенный дымчатыми мраморными плитами пол, замысловатая лепнина, украшающая высокие, в два человеческих роста своды, и стены, исписанные красочными фресками, по стилю напомнившие Ярину полотна воинской славы Штаба. Здешние сюжеты, впрочем, были посвящены не воинским победам, а подвигам Церкви в борьбе за счастье и благосостояние простого народа. Особенно запомнилась Ярину фреска, изображающая подвиг преподобного Иахима, которые нес слово Церкви в северные земли, подбивал людей к мятежу, и был четвертован по велению правившего тогда губернатора незадолго до окончательного падения власти Владыки. Картина весьма реалистично изображала кульминацию процесса казни, то есть непосредственно разрывание Иахима на части четверкой лошадей. По замыслу художника, зритель должен был проникнуться трепетом к подвигу церкви, к тем страданием, через которые ее адепты прошли ради народного счастья, но Ярин ощутил лишь поднимающуюся к горлу тошноту.
Они поднялись на третий этаж по мраморной лестнице с позолоченными массивными перилами, и вошли в просторный кабинет с табличкой на двери. В центре кабинета стоял массивный дубовый стол, за которым в огромном, смахивающем на трон кресле со спинкой, отделанной мягкой, крашеной в темно-зеленый цвет кожей, восседал отец Герсиний. Это был одутловатый старик с красным лицом и глазами, цветом напоминавшими нечистый лед, красным носом и ушами, из которых выбивалась клоки седых волос. Служитель церкви, как и полагалось, был облачен в серые робы с тускло сверкающим знаком Глаголя на груди.
Ярин оглянулся вокруг — обстановка в кабинете была куда приятнее облика отца Герсиния: в углах на до блеска натертом паркете стояли кадки с диковинными растениями южных земель, окна прикрывали дорогие бархатные занавеси, стены украшали картины в массивных золоченых оправах… Но, конечно, здесь, как и во всем здании, не было той чрезмерной, разъедающей душу роскоши, которой окружали себя лорды и леди эпохи Владычества ценой рабского труда покоренных народов Сегая. Нет, в этом кабинете были просто созданы минимально необходимые условия для работы государственного мужа. Ведь не могут же люди, управляющие целым городом, ютится в мелких и просто обставленных помещениях!
Обстановка заставила Ярина почувствовать себя маленьким, незначительным насекомым, явившимся к вершителю судеб. Нерешительно Ярин присел на краешек жесткого табурета, стоявшего перед столом. Отец Герсиний тяжело смотрел на мастера Елсея, положив обе руки на стол и неторопливо перебирая толстыми, красными пальцами с неровными желтыми ногтями. Он тоже думал, что его посетители — незначительные насекомые.
Помолчав, святой отец обратился к севшему рядом с Ярином мастеру Елсею тоном, в котором отчетливо ощущалось неодобрение:
— Стало быть, это тебя мы должны благодарить за внезапно свалившиеся на нас хлопоты?
— Нет, нет, что вы, — залопотал в ответ Елсей, обеспокоенно тряся щеками, — это мой работник, вот он сидит. Но вы не серчайте, он не виноват, сами знаете, молодость она такая, и…
— Полно тебе, — Герсиний сделал слегка брезгливый извиняющий жест рукой и повернулся к Ярину.
Он уставился на парня своими скучающими глазами, в которых, впрочем, вспыхнуло некоторое подобие интереса. Святой отец шумно вдохнул воздух, будто принюхиваясь. Ярин почувствовал тревогу, и у него для этого были все основания: и непривычная для простого трудяги обстановка вокруг, и исходившая от отца Герсиния мрачная аура давящего превосходства, от которой пересыхало во рту и учащенно билось сердце, и само начало разговора, который явно оборачивался судом, а не обсуждением. Герсиний был человеком другого уровня, существом из другого
