это она давеча со стула упала, егоза, места никак себе, да и потом у ребенка-то завсегда. Так из сил выбиваешься, чтоб одеть-накормить, а они что? Вот и получается. А за тот случай мы извиняемся! Так уж получилось, ну не сдержался, а кто без греха-то? А что под дверью у Пахора — так а что он ему хи да фи, не поздоровается никогда! Я вот ему завсегда здравствуйте, а он фу-ты ну-ты. Вот и получилось. А стекло, ну поиграл, а кто без греха? Он же ребенок! А вы не серчайте, дети-то всегда накормлены-напоены-одеты, из сил выбиваемся, а делаем! А за случай тот, ясно дело, извиняемся. Кто ж без греха? У ребенка завсегда фи да хи, а они что, и мы иногда. Ну?
После выступления Ринки все негодование общественности куда-то испарилось — бабы даже достали носовые платки, чтобы промакнуть сделавшиеся влажными глаза. Поэтому никакого решения толком принять не удалось, да и вариантов у собора было немного. Гоблины имели весьма далекое отношение к цеху Елсея, за которым числилось общежитие: отец Ринки когда-то работал в нем грузчиком, пока не упился до смерти. Несмотря на это, речь даже близко не заходила о том, чтобы выставить хулиганов на улицу: во-первых, бесчеловечно лишать семью с детьми единственного жилья, а во-вторых, едва ли не половина жителей имели с цехом ничуть не более тесные связи. Сдать родителей гвардейцам для перевоспитания в тюрьме тоже никто не решался: ведь дети останутся без мамы с папой! Ярин был уверен, что, по крайней мере, для Асы общество родителей было гораздо хуже, чем его отсутствие, но… Ведь это кощунство! Отнять ребенка у матери! Нет, о таком и подумать было нельзя — а уж сказать на соборе и подавно. В итоге, вдоволь наговорившись и выпустив пар, участники собора ограничились тем, что вынесли слегка выпившему прямо с утра Тишко и красной от смущения Ринке очередное последнее предупреждение и требование ликвидации кучи, которое было исполнено на следующий день. Однако, чистый эффект от заседания собора был совершенно несоразмерен потраченным словам и нервам.
Всю эту бессильную соборность Ярин понять решительно не мог. Пьяные выходки гоблинов мешали жить всему дому — собравшиеся были единодушны в своем негодовании. Но любые конкретные предложения даже подавались полушепотом, как будто высказывающий с трудом находил в себе смелость их озвучить, и порождали лишь неловкое молчание собора, непременно прерывающееся фразами «ну нельзя же так» и «надо дать еще один шанс». Никто не решался взять на себя ответственность за решение, которое, как и все разумное и правильное, было довольно жестоким: предложить гоблинам выбрать, хотят ли они жить по-людски в доме, или по-звериному — на улице. Впрочем, когда Ярин возмущенно рассказал о произошедшем на соборе Тарпу, тот нахмурился и ответил весьма недовольно:
— А кто тебе сказал, что он живет по-звериному? Сам-то ты, предлагая выставить его на улицу, как человек поступаешь? То-то же. Люди должны быть друг другу братьями. Ну да, он, возможно, немного выпивает… но ведь не от хорошей жизни. Он болен и несчастен, верно. Но почему ты вообразил, что ты лучше него? Не забывай про Равенство! Это и есть суть нашего народа!
И вот снова утренний концерт — наглядное следствие сути имперского народа. И трех дней не прошло с вынесения последнего предупреждения, как больные и несчастные сего общежития, напившись, устроили утреннюю драку. Ярин добрался до общей туалетной комнаты, расположенной в конце коридора, вытащил из кармана кубик каменного огня, ввинтил его в оловянный светильник, тем самым включив его. Каждый жилец вворачивал свой собственный каменный огонь в общем туалете, несмотря на очевидные неудобства этого подхода. Скидываться на общее освещение никто не желал: ведь какой-нибудь дед мог просидеть в туалете и час, и два — что же, все будут за него платить? Каменный огонь стоил денег, пусть и небольших — в Империи этот минерал был в достатке.
Открыв кран и услышав доносящийся из него лишь свистящий хрип, парень застонал. Все еще! По идее, вода должна была поступать в дома с ближайшей водонапорной башни. Присматривать за этим должен был старенький чародей, которого все называли лентяем и трутнем за то, что он практически не вылазил из своего кабинета. Однако два месяца назад он то ли напился до чертиков, то ли попал под поезд, то ли растворился в воздухе вместе с семьей — варианты у разных рассказчиков были разные, но в одном сходились все: на работе он больше не появлялся. Тут-то и оказалось, что он не просто сидел и пил чай, а единственный в округе обладал уникальным знанием о переплетении водоносных труб, кранов, насосов и клапанов, и поддерживал слаженную работу всей системы не ежедневными героическими усилиями, а легкими, еле заметными ремонтами тут и там. Водопровод намертво встал;
