хороших застолий.
До позднего обеда Ярин, вместе с Тарпом, копал картошку. Не так, совсем не так он представлял себе отпуск и отдых на даче. Конечно, в возделывании чужих и ненужных Ярину грядок был свой резон — его уже ждал с любовью накрытый деревенский стол, и яства следовало отрабатывать — и, наверное, работа на земле была и вправду неплохим отвлечением от умственного труда, но Ярин собирался все-таки развлекаться, а не отвлекаться.
Через три часа настало время обеда, и все расселись на свежем воздухе за грубым, слегка покосившимся столом, в котором Ярин без труда узнал продукцию цеха мастера Елсея. Парню стало интересно, был ли стол выкуплен со склада должным образом, или похищен и доставлен сюда никсами.
— Кого это ты к нам привез, такого худенького? — спросила Квета, мать Тарпа, обращаясь к сыну. Она была бледна, намного светлее своего мужа и сына, что выдавало в ней потомка снежных троллей. Илка, очевидно, уродилась светлой именно в нее, тогда как Тарп больше походил на отца. Так уж получалось на Сегае: дети в смешанных браках походили либо на мать, либо на отца, и почти никогда — на обоих сразу.
— Это новенький с работы, мой друг. Представляешь, за три месяца из рабочего в чародеи перевелся. Как пить дать, начальником станет!
— Начальником, — округлила глаза мать, округлив глаза и губы. Она со значением посмотрела на своего мужа, тихо сидевшего в углу, и, почему-то, на Илку, — кушай, кушай как следует, проголодался небось, колдовская-то работа, небось, самая трудная, — захлопотала Квета вокруг Ярина.
Ярин кушал. Того, что уже стояло перед ним на столе, хватило бы на двух яринов, но матушку было не остановить: она добавляла то немножко салатика, то картошечки, то огурчик…
— А знаешь, кто это сидит? — внезапно спросила Квета у Ярина, указав ложкой на Илку, — это невеста твоя будущая сидит!
— Мама! — воскликнула Илка, зардевшись.
— Не мамкай, — в полголоса резко отозвалась мать, — тебе же добра желаю, дурочка, — и, обратившись вновь к опешившему Ярину, продолжила уже елейным тоном:
— Своенравная она у меня, отец разбаловал, но ты справишься. Главное в строгости, в строгости ее держи, мы, женщины, любим твердую руку. А так-то девка видная, ты посмотри: и ростом вышла, и красива, и хозяйка хорошая, — по тому, как мать скосила глаза в сторону на последней фразе, было очевидно, что хозяйка из Илки не очень-то и хорошая, — готовит, стирает, убирает!
У Ярина возникло отчетливое ощущение, что ему продают особо ценный колдовской аппарат, что-то вроде помеси прачечного шкафа, печки и уборочной машины. Он попытался было запротестовать, но его рот был набит салатиком, картошечкой и огурчиками, предусмотрительно подложенными ему на тарелку. Поэтому у Кветы было предостаточно времени, чтобы подробно описать все достоинства Илки и причины того, что она просто создана для Ярина. Тарп согласно кивал, Илка сидела, вся красная, упершись взглядом в тарелку.
Наконец, Ярин дожевал:
— М-м-м, спасибо, вы очень добры, — толстое лицо матери расплылось в улыбке, и Ярин понял, что ловушка сейчас захлопнется, — но какой из меня зять? Я простой парень, у меня нет родителей, воспитывала меня тетка, — ложка в руках Кветы дрогнула, но продолжила свое движение к блюду с салатом, а то рот у парня был слишком свободным, вот он и разболтался, — не служил в Гвардии, работаю в цехе, — пытался нащупать Ярин хоть какую-то линию обороны, — живу в общежитии…
Взгляд матери потух.
— Ярин у нас скромняга, — непрошено пришел на помощь Тарп, — но он далеко пойдет! Ему сам святой отец Герсиний грамоту вручал, а где грамота, там, сама понимаешь, и все остальное приложится.
Мать пожевала губами в задумчивости:
— Ну не знаю, не знаю… Мне подумать надо. Сдается мне, милок, что тебе нужно немножечко вырасти над собой, чтобы стать моим зятем. Да и худосочный ты слишком, видать, захудаленький чародей, раз полувпроголодь живешь.
***
После обеда Ярин, Тарп и Илка, собрав в дорогу остатки обеда, отправились через лес к Орейлии. Они не прошли и версты, как Тарп внезапно заорал и повалился на землю, держась обеими руками за лодыжку. Ярин и Илка кинулись к нему, помогли подняться. Тарп осторожно коснулся левой ногой земли.
— Ой, больно! Подвернул, наверное, — запричитал он, и вновь опустился на тропинку, — придется вам без меня идти. До завтра ходить не смогу, факт.
Судя по тому, как громко жаловался Тарп и как осторожно он тер свою лодыжку, страдания его были ужасными, близкими к агонии. Однако в уголках его глаз затаилась хитринка, а на губы прямо-таки рвалась улыбка, подавляемая, очевидно, недюжинными усилиями воли. У троллей вообще всегда все на лице написано… Ярин вздохнул:
