Ваал

бледный человек в темно– синем костюме и пошел к лежавшей на земле фигуре. Нотон заметил, что он заметно хромает, словно с его бедром что-то было не в порядке.
Мусаллим похлопал Нотона по руке:
– Все будет хорошо. Вы теперь среди друзей.
Лимузин с ревом помчался сквозь лабиринт сверкающих стен и истощенных, чахлых, изнуренных болезнями тел. Нотон повернулся на сиденье, вдруг окончательно обессилев: ему показалось (он был почти уверен в этом) что он увидел, как оборванцы вновь подбираются к Каспару – крадучись, медленно, крепко зажав в кулаках новые камни.
А мужчина в темно-синем костюме спокойно наблюдает за этим.

– Прошу, – сказал Мусаллим, снимая с подноса, который держал слуга в белой форме, две серебряные чашечки величиной с наперсток. – Чай освежит вас. Я знаю, иностранцы с трудом переносят нашу жару. Что до меня, я родился в пустыне.
Нотон взял предложенную ему чашечку и пригубил. Чай был черный, очень крепкий, с привкусом гвоздики. Они сидели в великолепном, расшитом золотом шатре Мусаллима на краю лагеря. Песок устилали дорогие ало-золотистые ковры. Мусаллим сидел за широким резным бюро, а Нотон расположился в одном из двух полотняных шезлонгов под благословенной сенью шатра.
– Отличный чай, – похвалил Нотон.
– Когда-нибудь вся пустыня станет моей, – сказал Мусаллим. – Я уже режу ее, точно искусный хирург. Водопроводы, газопроводы… я протянул их по пескам, как… – он сделал такой жест, словно сшивал что– то в воздухе, – …как накладывают швы. Народ оценит это.
Нотон кивнул. Издалека сквозь монотонный голос Мусаллима пробивался многоголосый гвалт: лагерь бурлил, точно огромный котел.
– Вы не могли бы навести справки о моем друге? – спросил он.
– О вашем друге?
– Да, о том человеке, с которым я был. О мистере Каспаре.
Мусаллим взмахнул рукой и откинулся на спинку своего кресла. На фоне ослепительно-белой дишдаши его кожа приобрела ржавый оттенок.
– Он в хороших руках… Здешний сброд способен кого угодно вывести из терпения! Жарко, не правда ли?
Нотон допил чай, поставил чашку на круглый столик у шезлонга и заглянул в полуприкрытые сонные глаза своего собеседника.
– Я не понимаю, что здесь происходит, – признался он. – Я уже несколько недель собираю материал для своей книги, я видел, как росла эта толпа. Теперь, кажется, они окончательно распоясались. Не знаю… – Он провел ладонью по лбу, стирая капли пота, которые собрались над бровями, готовые закапать вниз. – Я никогда еще не видел ничего подобного. Это отвратительно. Это… не знаю.
Мусаллим помолчал, поглаживая тяжелыми от золотых перстней пальцами позолоченные завитушки, украшавшие резные подлокотники его кресла.
– Мистер Нотон, – сказал он наконец, – в жизни есть много такого, что кажется отвратительным. Безобразным. Но если приглядеться повнимательнее, начинаешь видеть своеобразную красоту. То, что здесь происходит, тревожит вас оттого, что вы еще не поняли. А я спокоен – я понимаю. Я не позволил бы использовать свою землю в подобных целях, если бы не чувствовал, как это важно и что игра стоит свеч. Вот увидите, мистер Нотон, эта песчаная унылая равнина войдет в историю как место проявления божественной воли.
Нотон резко поднял голову.
– Это ваша земля?
– Да, и этот клочок, и земли на много миль вокруг. Хотите еще чаю?
– Нет, спасибо. – На руке Мусаллима, краем глаза заметил Нотон, остро сверкнул бриллиант. – Тогда объясните мне, пожалуйста. Я вижу здесь безумие и смерть. А вы видите еще что-нибудь?
– А я вижу все остальное, – ответил Мусаллим. Несколько секунд он смотрел на Нотона, потом взгляд его темных глаз обежал шатер. Казалось, он подбирает верные слова. – Моя семья была из очень бедных, мистер Нотон… или так мне тогда казалось. – Он выразительно поднял палец. – Они были бедуины, кочевники. Мой отец… О, я помню отца – на прекрасном белом коне, зубы блестят на солнце! – так вот, мой отец был человеком необычайно решительным, брал что хотел и когда хотел, – он опять взглянул на Нотона и смущенно улыбнулся, – и, бывало, бил жену и детей, если считал, что это необходимо. Он был истинным сыном пустыни, мистер Нотон, а главное, он был человеком необычайной силы духа.
– Силы духа? – переспросил Нотон.
– Когда он был еще совсем молод, ему принадлежали шесть семей с их колодцами. С ним приходилось считаться. Конечно, у него были… враги. Они презирали его, как трусливый пес из страха презирает благородных волков. Даже родня восставала против отца. Я помню, однажды ночью мы разбили шатры на каменном утесе, откуда отец мог смотреть на залив…